Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— А я посмотрю, мсье Ковалевич, что ваши рабы совсем отбились от рук? — с ленивой, высокомерной усмешкой произнес французский офицер, но я разобрал все слова. — Неужели они, будучи несвободными людьми, темными животными, смеют при вас ещё открывать свой рот?

Сказано это было на чистейшем французском языке, как, собственно, и подобает оккупанту, обращающемуся не к русскому человеку, а к услужливому туземцу. Спасибо моему увлечению реконструкцией, французский знал. Да и английский знаю. Всего четыре языка, к перечисленным русский и русский матерный, последний в совершенстве, им и думаю. Особенно о всем происходящим сейчас.

Я внимательно проследил за реакцией помещика. Тот мгновенно покрылся красными пятнами, до крайности смущённый. Но зло зыркал он отнюдь не на француза, который, по сути-то, публично оскорбил его, ткнув носом в неспособность управлять собственными крепостными. Нет, барин посмотрел таким уничижающим, лютым взглядом на мужика, осмелившегося высказаться, что ничего хорошего для смельчака в будущем это не предвещало.

— Есть ещё кто⁈ Кто думает так же⁈ Для кого слово моё не закон⁈ — визгливо, срываясь на фальцет, выкрикнул помещик.

И тут же, словно по команде, из-за его спины выдвинулись ещё трое дюжих молодцев — судя по сытым лицам и добротным сапогам, приказчики или старосты. Они с гаденькими ухмылками стали ритмично бить тяжелыми ременными плётками по своим ладоням. Жест был недвусмысленным: и своему хозяину они показывали готовность действовать, и крестьянам наглядно демонстрировали, что прямо сейчас бунтовщик получит суровое наказание на конюшне, а то и прилюдно.

Говорят, что, когда правая рука чешется — это к встречам, левая — к деньгам. А к чему чешутся кулаки? В моем случае это был вызов, но разум требовал сдержанности. Хотя хотелось, до хруста сжатых костяшек, выскочить из травы, хладнокровно перестрелять французов, а потом наградить — да пусть хоть до самой смерти! — плёткой этого холеного барина-предателя.

Интересно, осудили бы меня за это? Даже если бы я предоставил своих егерей в качестве свидетелей тех крамольных речей, которые только что прозвучали из поганого рта дворянина? В 1812 году жизнь крепостного и слово солдата против дворянского титула весили ничтожно мало…

Между тем диспозиция была предельно ясна. Не совсем понятно было другое: что мне со всей этой собранной информацией делать дальше. Адреналин требовал ввязаться в драку. Но холодные исторические реалии и военный опыт буквально вопили об обстоятельствах, которые не позволяли атаковать прямо сейчас.

Да, французы расслаблены и не ожидают нападения. Да, их гладкоствольные ружья, скорее всего, сейчас даже не заряжены. Да, мы могли бы сделать пару точных выстрелов из нашего укрытия, тем более что егеря, в отличие от линейной пехоты, имели на вооружении нарезные штуцеры, бьющие метко и далеко… Но нас четверо против двадцати четырех. Можно всеми силами, но что скажет корнет? Или все же двумя выстрелами?

Хотя… Какие там, к черту, два выстрела. Заряжание нарезного егерского штуцера — это вам не из гладкоствольного мушкета палить. Процесс занимает никак не меньше минуты, а то и все две. Сначала порох на полку, потом в ствол, затем пластырь, на него тугую свинцовую пулю…

И это в идеальных условиях, если удастся загнать её в нарезы ствола, просто с силой ударив прикладом о землю или камень. Кстати, это такой, с позволения сказать, лайфхак. А если ствол уже загарен порохом? Тогда пулю придется вколачивать деревянным молотком-киянкой, который, к слову, висел у меня на поясе и пребольно бил по бедру при каждом перекате.

А вот если бы у нас были скорострельные винтовки из моего времени… Эх, мечты. Но кое-что можно будет пробовать сделать и сейчас, вернее, когда будет хоть несколько недель спокойствия.

— Всё, ступайте по дворам, собирайте припасы и выносите на площадь! Приказчики проверят каждую меру! Два часа на все… вы же темные и времени не знаете… — надрывался барин. — И благодарите Господа Бога, а заодно восхваляйте Его Императорское Величество Наполеона, что вам вообще хоть что-то оставляют! Иначе по законам войны могли бы подчистую забрать и всех коров, и свиней, и прочий скарб!

Сказав это, помещик тут же подобострастно продублировал свои слова на французском языке. Завоеватель — судя по золотым эполетам с бахромой, лейтенант, равный по чину нашему поручику — снисходительно и удовлетворенно кивнул, не отрываясь от чашечки кофе.

На долю секунды в голове мелькнула шальная мысль: а может, помещик таким мерзким образом просто спасает своих крестьян? Пошел на сделку с совестью, договорился с оккупантами, чтобы те забрали лишь часть, а не выгребли амбары под метелку, обрекая деревню на голодную смерть?

Но эта благостная мысль сдохла, так и не прижившись. Те крамольные речи, тот холопский прогиб и прямые призывы восхвалять Наполеона…

Для моего сознания человека из будущего это было равносильно призыву славить Гитлера. Да и в реалиях 1812 года Святейший Синод уже официально, во всех церквях объявил Бонапарта Антихристом. Корсиканский узурпатор, несущий на русскую землю смерть, пепелища, а вместе с ними болезни и голод — иного отношения к нему быть просто не могло. Никаких оправданий предателю-помещику нет.

— Возвращаемся назад, — нехотя процедил я сквозь зубы. Эмоции требовали крови, но холодный рассудок, к счастью, оказался сильнее.

Солдаты синхронно кивнули и с явным облегчением попятились. Обратно мы двигались куда сноровистее, почти не отставая от меня. Может, приноровились к местности, запомнив проплешины в высокой траве, где можно было передвигаться полусогнутыми, лишь слегка приминая зелень. А может, старый добрый инстинкт самосохранения придал нам скорости, подталкивая подальше от заряженных французских ружей. Как бы то ни было, до точки сбора мы добрались раза в два быстрее.

И тут нас ждал сюрприз.

Между Несвижем и Минском.

1 июля 1812 года.

— Это ещё кто такой? — хмуро и настороженно спросил я, разглядывая стоявшего рядом с нашими остальными егерями долговязого паренька лет семнадцати-восемнадцати в простых портах и льняной рубахе.

Ну, или молодого мужика, по местным меркам он уже вполне тянул на взрослого. Мог быть и женатым, даже отцом стать. Наверное, если правы те авторы книжек, что я прочитал об этом времени.

Усатый младший унтер, оставленный мной за старшего, пока я ползал на разведку к дому помещика, виновато переступил с ноги на ногу и отвел глаза. Не свойственно ему. Значит понимает, что его косяк.

— Да вот… как чертенок объявился тут. Стоял в кустах, прямо рядом с нами. Не углядели, — сконфуженно доложил усач. — Говорит, раз уж мы,