Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— Мам, — спросил я. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю, — отрезала она. — Не даю тебе сжечь третью пару. Крути давай. Узлами, я сказала, а не бантиком.

Третью пару мы делали вдвоём и по науке, и она почти получилась.

Разводы легли — настоящие, мраморные, с тёмными изломами по скрутке. Но по левой штанине расплылись два рыжих пятна: камни я убрал, а вот бак после первых опытов отмыл, как выяснилось, недостаточно, и осадок со дна свой след оставил.

Мать вертела штаны под лампой долго. Я ждал.

— Второй сорт, — вынесла она. — Рисунок есть, пятна есть. Продавать такое — себя не уважать.

— А если сказать, что так задумано?

— Андрей.

— Понял.

Вторым сортом, впрочем, пара не пропала: я примерил — село как надо, а пятна на левой штанине смотрелись почти концептуально. Так у меня появились первые в этой жизни собственные варёные джинсы, и это было по-своему честно: сапожник начал с себя.

Четвёртую пару финансировали часы.

В понедельник в комиссионке мне выдали за проданный «Полёт» двадцать восемь рублей — тридцать минус комиссия, — и заведующий в нарукавниках проводил меня словами «заходите ещё, у вас хорошо продаётся». Во вторник я взял в универмаге четвёртую пару индийских, а в среду днём — вечером у меня была смена — мы с матерью провели четвёртый техпроцесс от начала до конца.

Процедили. Замочили. Скрутили узлами, стянули бигудёвыми резинками — жёлтыми и розовыми, что придавало производству легкомысленный вид. Восемьдесят градусов по её руке — она мерила ладонью над раствором и говорила «ещё» или «хватит», как говорят «майна» и «вира». Сорок минут по будильнику. Уксус. Три воды.

Развернули над ванной.

Получилось.

Не «почти», не «второй сорт» — получилось. Мрамор лёг по обеим штанинам глубокими разводами, тёмное с белым, как грозовое небо на плёнке, ни пятна лишнего, ни дыры. Из жёсткой индийской тоски за тридцать четыре рубля вышла вещь, за которой в этом городе — я знал это точно — стояла очередь, которая просто пока не приняла физическую форму.

Мы повесили её на верёвку в кухне и сели смотреть, как ходят под лампочкой разводы. Со стороны, наверное, это выглядело странно: взрослый мужик и женщина в кофте молча смотрят на штаны.

— И сколько, говоришь, за такое у спекулянтов? — спросила мать, не отводя глаз.

— Сто пятьдесят. Двести, если с наглостью.

Мать посчитала. Я видел, как она посчитала: себестоимость, выход, минус брак, — у неё это происходило само, помимо воли, как у меня с очередями.

— Мля, — тихо выругалась она.

За всю мою жизнь — за обе моих жизни — я слышал от неё это слово третий раз. Первые два касались правительства, в 91-м и 93-м.

— Вот и я примерно так же подумал, — согласился я.

В пятницу завод кончился.

Кончался он через обходной лист — бумажку, с которой предстояло обойти пять инстанций и собрать подписи людей, которым я ничего не должен, что они и подтвердят печатью.

В заводской библиотеке, о существовании которой я узнал из обходного, пожилая библиотекарша долго искала мой формуляр в картотеке.

— Вы у нас ничего не брали, — сказала она наконец с лёгким недоумением.

— Ни разу.

— Идеальный читатель, — вздохнула она и расписалась.

В инструменталке я сдал спецовку и номерок. Кладовщица осмотрела спецовку с пристрастием — спецовка была казённая, а казённое на этом заводе любили сильнее личного — и нашла её состояние удовлетворительным. В кассе мне отсчитали расчёт: шестьдесят один рубль сорок копеек, полмесяца плюс компенсация за отпуск, которого у меня не было и уже не будет.

Последней в обходном стояла Раиса Павловна.

Она сверила подписи, шлёпнула печать и выдала мне трудовую книжку — серую, тощую, с двумя строчками: принят, уволен. Вся производственная биография Фомина А. В. умещалась теперь в один разворот и читалась, по её же науке, как «летун».

— Раиса Павловна. Я тогда некрасиво поступил. Вы поручились, а я… В общем, извините.

Она посмотрела на меня поверх очков. Долго.

— Мать твоя приходила уже, — сказала она. — С тортом. Сидели тут, торт ели, тебя ругали. Хорошо посидели.

— Теперь я. Без торта.

— Без торта оно честнее. — Она убрала мою папку в шкаф, к сотням таких же. — Ладно, Фомин. Живи. Только далеко не уезжай — мне же интересно, чем кончится.

Вечером я отработал последнюю смену. Мы с Петровичем перекладывали детали из железной тары в деревянную — в последний раз для меня и в тысячный для него — и говорили о чём угодно, кроме этого. В полночь я пробил табель, и до проходной мы дошли вместе.

— Ну, — сказал Петрович и переложил пустую авоську из руки в руку.

— Заходи, если чего, — сказал я. — Скоро позову. Будет куда.

— Это ты про кино своё?

— Про него.

Петрович кивнул — не «посмотрим», а именно кивнул, как расписался.

— «Экипаж» чтоб был, — сказал он и пошёл к остановке.

Завод кончился без оркестра, в полночь, у вертушки. Мне понравилось, как он кончился.

Дома, несмотря на первый час ночи, горел свет: мать сидела на кухне, а на столе перед ней лежала наша мраморная пара — разложенная, разглаженная, как образец на комиссии.

Судя по всему, эти два дня она молчала не просто так. Она считала.

— Сел, — скомандовала она. — Значит, так. В универмаге по тридцать четыре брать будешь — никакой хлорки не напасёшься. Пойдёшь к товароведу. Спросишь индийский неликвид — у них с лета партия висит, которую они списать не могут, я в очереди слышала. Уценённые, по восемнадцать, а партией возьмёшь — может, и по пятнадцать отдадут, им квартал закрывать.

Я посмотрел на мать с уважением, которого не всегда удостаивался мой коммерческий директор.

— И бак, — добавила она, поднимаясь, — купишь себе отдельный. Мой чтоб к субботе был отмыт. В моём — бельё.

Дверь за ней закрылась.

Я остался на кухне с первой удачной парой, запахом уксуса, трудовой книжкой в кармане и полным ощущением, что только что подписал с ОТК комбината искусственных кож договор о совместной деятельности.

Условия меня устраивали.