Видеосалон 1986 - Павел Смолин

Тот, у кого получалось лучше всех, стоял с краю: парень моих лет, в кожаной кепке, с лицом человека, который твёрдо намерен разбогатеть в ближайшие полгода.

Дойти до него я, впрочем, сразу не смог, потому что был остановлен общественностью.

Общественность стояла напротив джинсового ряда группой в четыре человека — три женщины и один мужчина при орденских планках, — и занималась тем, чем занималась в этом городе всегда: не покупала и не уходила.

— Ты глянь, глянь, — говорила первая. — Пятнами.

— Это они специально пятнами, — объясняла вторая. — Мода такая.

— Это не мода. Это они хлоркой. У Люськиной невестки такие, так у ей всё расползлось по шву.

— Срамота, — подытожила третья, самая крупная, и произнесла это с такой окончательностью, что я невольно остановился.

Мужчина с планками смотрел на джинсы молча, но осуждающе — как смотрят на противника, которого не удалось добить.

— Мамаша, — весело спросил у пожилой Славик из-за прилавка, — вам какой размер?

— Тьфу на тебя, — сказала третья.

— Сорок восьмой, — сказал Славик уверенно. — Я по глазам вижу.

Женщина ушла, унося с собой оскорблённое достоинство, но — я проследил — через двадцать минут вернулась в сопровождении дочери лет девятнадцати, встала поодаль и, продолжая говорить «срамота», оплатила покупку из собственного кошелька.

За четыре месяца в той жизни я платил маркетинговому агентству за отчёты, где то же самое называлось «декларируемое неприятие при фактическом спросе». Здесь оно называлось «срамота».

Отдельно стоило записать вот что: возмущались громко, а покупали молча. Пожилой человек в Стародольске не мог одобрить варёные джинсы вслух — это было бы предательством всего, за что он стоял в очередях. Но купить внучке на день рождения — это не одобрение. Это подарок.

Мне предстояло проделать в этом городе примерно то же самое, только с кино. И я уже понимал, что первыми в мой зал придут не те, кто скажет «хорошо», а те, кто скажет «безобразие» — и придёт второй раз.

— Славик? — спросил я, добравшись наконец до кепки.

— Ну.

— Мне тебя описали. Кожаная кепка и наглость.

— Хорошо описали, — оценил Славик без всякой обиды. — А ты кто?

— Я с товаром.

Я раскрыл сумку.

Дальше произошло то, ради чего стоило варить тринадцать пар. Славик взял верхнюю, развернул, посмотрел на свет, потом на свои, потом опять на мои — и лицо у него сделалось несчастным.

— Мля, — сказал он с чувством. — Где брал?

— Дома.

— Не гони.

— Дома, Славик. В баке.

Он щупал ткань, тёр между пальцев, нюхал — нюхал! — и не находил ни жёлтого налёта, ни пятен, ни бахромы по швам.

— Это не наши разводы, — наконец сформулировал он. — Наши так не ложатся. Ты добавляешь чего-то.

— Добавляю.

— Чего?

— Уксус, — ухмыльнулся я.

Славик посмотрел на меня как на человека, который издевается, и решил, что не ошибся:

— Ладно, не хочешь — не говори. Почём отдашь? Всю партию беру.

Вот здесь я и принял решение, которое обдумывал всю дорогу от универмага.

Логика была простая, и в этой логике не было ни грамма благородства.

Я мог продавать варёнку сам. По сто пятьдесят с пары, тринадцать пар — почти две тысячи, и это те самые деньги, которых мне не хватало на аппарат. Но чтобы получить эти деньги, я должен был стоять на рынке каждую субботу. С мешком. «Вздыхая» вместе с рынком в унисон. Оглядываясь на дружинников, которые в прошлый раз уже гоняли меня от «Родины».

А стоять на рынке я не мог, потому что стоять на рынке я не собирался. Я собирался сидеть в зале.

Варёнка была не бизнесом. Варёнка была стартовым капиталом — тем, что сжигают в первой ступени и отбрасывают. И держаться за неё значило променять кинотеатр на прачечную.

Кроме того, у меня был расчёт похитрее. Славик знал в этом городе всех. Славик доставал что угодно. Славику предстояло доставать мне кассеты — долго, много и в долг. А с человеком, которому ты сделал подарок на тысячу рублей, разговаривают иначе, чем с человеком, который просто платит.

— Партию отдам по сто, — сказал я. — Тысяча триста. И ещё кое-что бесплатно.

— Чего?

— Технологию.

Славик поставил сумку на землю.

— В смысле?

— В прямом. Расскажу, как это делается. Всё: температуру, время, скрутку, чем гасить. Записывай хоть.

— Погоди. — Он даже отступил на полшага. — Ты чего, дурак?

— Возможно.

— Нет, ты подожди. — Славик заволновался всерьёз. — Ты понимаешь, что ты мне сейчас отдаёшь? Да я на этом… Да мы с тобой на этом вдвоём область оденем!

— Не мы. Ты.

— А ты⁈

— А я кино буду показывать.

Славик молчал секунд пять. Потом произнёс с искренним чувством, глядя мне в глаза:

— Ты дурак.

Так он вошёл в четвёртый десяток людей, сообщивших мне это за последние три недели. Список рос, и мне это начинало нравиться.

Диктовал я ему стоя, у забора, а Славик записывал огрызком карандаша на обороте какой-то накладной, и почерк у него был крупный, детский, старательный. На фразе про уксус он поднял голову:

— Так ты не издевался?

— Славик, я вообще редко издеваюсь.

— Мля, — сказал Славик и записал: «уксус — гасить хлор!!!» — тремя восклицательными знаками, как школьник записывает главную формулу перед контрольной.

Когда мы закончили, он посмотрел на бумажку, потом на меня, и в глазах у него было то самое выражение, которое я надеялся увидеть у людей, входящих в мой салон: смесь недоверия и понимания, что жизнь только что заложила крутой поворот.

— Слушай, — совестился он. — А тебе от меня чего надо? Ты ж не просто так.

Не отучились еще торгаши совесть чувствовать. Ничего, разучатся.

— Надо, — согласился я. — Мне нужен видеомагнитофон. И кассеты. Много и постоянно.

— А. — Славик сразу расслабился: мир вернулся на понятные рельсы. — Так бы и сказал. Аппарат найду. Дорого будет.

— Найди.

Аппарат он нашёл за девять дней.

В магазине их не было. В магазине их не было вообще никогда — аппараты шли по разнарядке в торги, из торгов на предприятия, на предприятиях расходились по спискам, где стояли директор, парторг, начальники цехов и заслуженные люди с двадцатью годами стажа. Шестьдесят один человек в очереди на моём бывшем заводе — это была очередь на то, что придёт в течение двадцати лет.

Но страна была устроена так,