Видеосалон 1986 - Павел Смолин

что при полной невозможности купить нужную вещь в магазине можно было достать что угодно через руки. Славикова цепочка выглядела так. Некий работник некоего строительного управления получил аппарат по списку как ударник. Аппарат ему был не нужен — нужны были деньги на кооперативную квартиру, взнос. Аппарат ушёл человеку из торга, человек из торга держал его два месяца как вложение, потом ему потребовалось срочно, и вот тут появился Славик, у которого как раз завелся знакомый безработный дурак с тысячей триста.

Цена, по которой аппарат достался мне, составила тысячу восемьсот рублей.

Государственная цена «Электроники ВМ-12» — тысяча двести. Переплата — шестьсот, то есть четыре с половиной месячных зарплаты моей матери сверху за право не ждать двадцать лет.

Я отдал тысячу триста от варёнки, двести восемьдесят — остатки от фотографий, муки и заводского расчёта, и двести двадцать занял. У самого же Славика, под честное слово, до Нового года.

— Смотри, — сказал он, пересчитывая. — Ты теперь мне должен.

— Знаю.

— Не, это хорошо, — объяснил Славик. — Так надёжнее.

В этом городе он был не первым, кто мне это объяснял, и я подозревал, что не последним.

Аппарат я нёс домой в коробке, обвязанной шпагатом, прижимая к груди обеими руками, и мне было двадцать три года — справляюсь с огромным опережением графика из первой жизни.

Мать открыла дверь и посмотрела на коробку.

— Всё, чтоли? — спросила она.

— Всё.

— Хос-с-спаде, — сказала мать. — Тысяча восемьсот, хос-с-спаде.

Потом помолчала и добавила совсем другим голосом:

— Ставь на стол. Только не на клеёнку, я тряпку постелю.

Оставалась комната.

В том, что она у меня уже есть, я не сомневался с того дня, как отнёс заявку про стояк.

ЖЭК номер шесть, красный уголок, две недели назад, план политзанятий с прочерком в декабре. Я знал, что за такими комнатами не следит никто, кроме одного человека, и этот человек — не начальник ЖЭКа.

Тётю Валю — Валентину Тимофеевну, коменданта — я нашёл в подсобке, где она пила чай с сушками и слушала радио.

— Закрыто, — отрезала она, не оборачиваясь.

— Валентина Тимофеевна, я не по жилищному вопросу. Я по красному уголку.

Она обернулась. Женщина за шестьдесят, в синем халате, с ключами на поясе — связка была такая, что при ходьбе звенела как сбруя.

— Чего с ним?

— Пустует.

— И?

— Хочу арендовать. По вечерам, три раза в неделю, с семи до одиннадцати. Двадцать пять рублей в месяц.

Тётя Валя поставила чашку.

Я знал, что она скажет. Я слышал эту фразу в разных городах и в разных десятилетиях, от директоров ДК, от завхозов школ, от начальников заводских клубов, и она везде звучала одинаково:

— А кто разрешит?

— Никто, — сказал я. — Поэтому и двадцать пять рублей.

Пауза была долгая. Тётя Валя смотрела на меня, отставив чашку, и я видел, как в ней работает счётная машина: сто восемьдесят рублей оклада, внучка, зима, и мужчина, который предлагает четверть оклада за комнату, которая всё равно стоит запертая.

— А что показывать будешь? — спросила она наконец.

Вот это был правильный вопрос, и по нему я понял, что мы договоримся.

— Кино. Хорошее.

— Голых баб не будет?

— Не будет. Никогда.

— А то приходят тут всякие, — сказала тётя Валя. — Двое уже приходили. Я их погнала.

Я запомнил это — боковой памятью, той же, что запомнила когда-то дверь красного уголка.

— Тридцать, — решила она. — И стулья после себя ставить на место, я за них отвечаю.

— Тридцать, — согласился я. — А сколько их?

— Кого?

— Стульев.

— Двадцать восемь, — сказала тётя Валя. — Было тридцать, два поломали на отчётном собрании.

Двадцать восемь стульев.

Я стоял в подсобке жилищно-эксплуатационной конторы номер шесть, слушал радио, вдыхал запах сушек и въевшийся намертво в меня аромат хлорки, и считал в уме то, что считал всю жизнь: двадцать восемь мест по рублю — восемьдесят четыре рубля за вечер при полной посадке. Три вечера — двести пятьдесят два в неделю.

За вычетом аренды, кассет и совести — около тысячи в месяц.

— По рукам, — решил я.

Тётя Валя сняла с пояса связку, отделила от неё ключ — длинный, с бородкой, тяжёлый — и положила на стол между нами.

— В понедельник приберёшься сам, — предупредила она. — Я туда с августа не заходила. А теперь буду заходить.

В понедельник я узнал, что значит «с августа не заходила».

Пыль лежала слоем, в котором можно было писать. Под сценой-возвышением обнаружились: три ведра, лозунг «Решения съезда — в жизнь!» на рулоне, пачка бюллетеней с выборов восемьдесят четвёртого года и мышиное гнездо, устроенное в этих бюллетенях с большим комфортом. Знамя в углу выцвело до розового. Портрет висел прямо.

Я вымыл пол трижды. Протёр стены. Вынес мусор в четыре захода. Вытряс знамя во дворе, за что был обруган проходившей мимо женщиной, — и, признаю, со стороны это выглядело двусмысленно.

А потом расставил стулья и сел в последнем ряду.

Комната была шесть на девять. Окна выходили во двор, и на них имелись шторы — плотные, тёмно-синие, сатиновые, из тех, что вешают в актовых залах для диафильмов. Штор мне хватило бы и на кинотеатр. Розетка была одна, у сцены, старая, но на керамике — выдержит.

Двадцать восемь стульев стояли в четыре ряда по семь.

Я переставил их в пять рядов: шесть, шесть, шесть, пять, пять — с проходом по центру. Потом встал на место будущего телевизора, посмотрел из его точки на зал, вернулся и переставил ещё раз.

Всё это в той жизни делал наёмный подрядчик по залам, за деньги, которые лучше не вспоминать. Руками, надо сказать, оказалось приятнее.

С последнего ряда экран — будущий, воображаемый, шестьдесят один сантиметр по диагонали — видно не будет. Значит, телевизор пойдёт не на тумбочку, а выше, на уровень глаз сидящего, сантиметров сто десять от пола. Значит, нужна подставка.

Значит, в среду я иду к Толику за его газовым ключом, реализовывать подаренный Петровичем мешочек гвоздей. У меня не жизнь будто, а старый поинт-энд-клик квест.

Я сидел в пустой комнате, где пахло сыростью и хлоркой, смотрел на двадцать восемь пустых стульев и был совершенно, неприлично счастлив.

Последний раз я испытывал это в две тысячи третьем, когда открывал первый зал на восемьдесят мест в переоборудованном отделе универсама. Мне было сорок, у меня был кредит под тридцать процентов и жена, которая со мной уже не разговаривала.

Сейчас у меня был долг двести двадцать рублей Славику, мать, которая со мной разговаривала — и активно помогала! — и ключ с бородкой в кармане.

Я запер дверь, вышел на улицу и пошёл