Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Я внезапно почувствовал себя неправым, каким-то мелким и глупым со своими шуточками сытого человека из двадцать первого века. Для них нехватка еды была не поводом для гастрономических насмешек, а страшной, смертельной обыденностью.

— Ну так что, господа штабисты? Давайте думать над операцией? — кашлянув, поспешил я перевести разговор в рабочее русло.

Казак непонимающе посмотрел на меня, тяжело моргнул, а потом повернулся к старому егерю.

— Сержант, говори лучше ты. А то этот как изрыгнёт из себя словечко какое чудное, так хоть молись, хоть сразу в рожу бей — умом не понять.

— А в рожу я тебе непременно дам, но позже, — миролюбиво, но твердо пообещал я. — А нынче давайте думать, как французов бить. Есть у меня одно предложение…

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

— Офицер-то наш матёрым волком того и гляди станет, — усмехнулся Потапыч, потирая жесткую, давно небритую щетину на подбородке. Он сидел на влажном от росы поваленном дереве, его старая егерская шинель казалась частью лесного пейзажа, скрывая в себе запах пороха и давних походов.

Я смотрел на старика, и он казался мне персонажем, что живет в этом лесу. Не хватало, конечно, окладистой бороды, а так Леший, как есть. Как я себе этот дух леса представляю. Рядом мох был, так одним цветом с мундиром.

— Жениться тебе, Потапка, нужно, — сказал старый солдат. — Да молодой еще солдат, не позволят. Но смотрю, что прыти у тебя много. Когда мужик с бабой, и разума больше, он с уд в голову перетекает.

И тон был такой у него, словно всерьез так считает.

— Будет тебе, дядька, шутки шутить, — сказал я, ловя себя на мысли, что «поймал» не свою, «чужую» эмоцию, смутился, как мальчишка от таких откровенных замечаний.

— Прав ты, сержант. Дал корнет поручение, а сам и ушёл, будто мы тут целое штабное собрание без него устроим, с картами и циркулями, — это уже высказывался казак Авсей.

— Умно… мы тут надумаем, а командир-то он… Хитро, как взаправдишный офицер. После скажет, какой молодец… а не срастется, так мы дурни сиволапые, — сказал Потапыч.

— Когда вернётся, как пить дать, покажет, что мы все дурни, — казак, широкоплечий, с закрученными чёрными усами, перестал оглядывать меня проницательным, чуть ли не голодным взглядом, как на жертву, и согласно кивнул старому солдату.

Я промолчал. Помимо очевидного, я видел в поступке корнета иную подоплёку. Почти уверен, что он посчитал нас неспособными к разработке сколь-нибудь сложных операций, но при этом полагал, что наши инициативы так или иначе подчеркнут его собственную компетенцию.

Он вернётся и покажет нам, что мы действительно дураки, и его план, что бы он там ни задумал, пусть даже и просто уйти, окажется единственно верным. Это и дисциплину подтянет и уважение к офицеру взлетит.

Такой вот он, наш молодой барин. Но этот офицерский трюк, пусть и задевал мое самолюбие, предоставлял и возможности, свободу мысли. Свободу, за которую на войне часто платят головой.

— Фуражиры должны быть жирные, как гуси на панском подворье, — с хищным прищуром проговорил казак, явно предвкушая лёгкую добычу и поживу. — Имеем возможность их побить, значит, должны это сделать, пока они не уволокли всё добро своему ампиратуру-антихристу.

— Ты бы, станичник, выгоды свои хоть бы скрывал! — Потапыч, старый егерь, погрозил ему пальцем. — На войне мы, вот и должны бить врага, а не брюхо своё набивать. Честь имеем.

— Ешо один ахвицер выискался… честь у него…

Я продолжал молчать. Что-то мне на диво сильно понравилась тактика корнета, если, конечно, он её действительно придерживался, а не это был плод моих усталых фантазий. Пусть поговорят эти двое, пусть поспорят, выплеснут свои идеи. А я послушаю. На основе их мыслей, быть может, что-нибудь дельное придёт в голову и мне. Солдатская смекалка порой острее офицерской выучки, когда речь идёт о деле, а не парадных учениях.

— Завал можно сделать на земле, на дороге, из тех же срубленных стволов, что бурей повалило, — казак махнул рукой в сторону заросшего буреломом участка. — Один выстрел из фузеи делать, еще тогда, когда мы будем на рысях подходить и посечём их всех саблями, они опомниться не успеют. Гвалт, паника, и дело с концом!

Не сказать, чтобы бестолковая идея у Авсея созрела. Просто слишком уж в лоб, да ещё и рассчитанная на чистое везение. Противник должен удариться в панику. А что если нет? Одного залпа из фузей мало, больше нужно поразить врагов, да сильно замедлить, чтобы не отскочили, если конными будут, да не вернулись уже в строю. А мы на открытой местности будем уже, без завалов из телег.

Потапыч посмотрел на меня, его взгляд словно вопрошал: «Ну, Платон, твоя очередь критиковать донского рубаку.» Я никаких эмоций не проявил, продолжал слушать, позволяя его взгляду скользить по моему невозмутимому лицу, на котором, должно быть, читалась лишь вселенская усталость.

Седовласый фельдфебель поёрзал на поваленном дереве, словно ему в штаны злые кусачие муравьи пробрались. Хотя, насколько неважно пахли все, даже, к сожалению, пока и я, муравьи могли бы и задохнуться от химического оружия в штанах русских богатырей.

А что если это использовать? Нет, уверен, что у французов химикаты не хуже, может и позадористей.

Шутка, конечно, но почему бы хоть и мысленно, но не улыбнуться, пока Потапыч критиковал план казака.

— Вот откуда ты будешь знать, где они вообще пойдут? — теряя терпение, вживаясь в роль чуть ли не штабного офицера армейского уровня, не выдержал Потапыч, его голос стал чуть громче, выдавая накопившееся напряжение. — А если разделимся, так точно ни к чему доброму это не приведёт. Рассыплется отряд, и по одному нас перехватят, как зайцев. И ты не забывай, что у нас, у егерей, есть ещё дальние штуцеры. Можно же пострелять их и вовсе с большого расстояния, снять самых дерзких, а потом уже пойти в атаку, имея на руках ружья с примкнутыми штыками. Это тебе не шашкой махать в открытом поле, тут лес, тут своя наука.

Они оба замолчали. Казачий задор, набиравший обороты, и егерская праведность, противостоявшая ему, вдруг иссякли. Загоревшийся было запал «штабной работы» быстро угас, оставив после себя лишь горькое послевкусие нерешительности. Тишина давила, нарушаемая лишь редким щебетом неведомой птахи да шорохом листвы. Лес жил своей яркой, летней жизнью.

Хлясь!

Казак сочно прихлопнул комара у себя на щеке. Кому иному такой вот удар мог бы дух вышибить, а тут комар. Не погорячился ли я обещать казаку рожу