Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— Час это чтобы иметь один шаг в тени по времени, в своём запасе. Пришли, спрятались, а они ещё не скоро, — уточнял я, поражаюсь дремучести.

Парень думал долго, напряжённо морща лоб, бурчал про какие-то урочища, куда в старину охотники ходили, но сам же после и отрицал, что это было бы хорошее место для засады, указывая на слишком открытые места или глубокие овраги.

— В пяти верстах отсюда есть небольшая деревня, считай, что как хутор, невеликая она, тоже нашего помещика, — его взгляд прояснился, когда он наконец вспомнил что-то. — Так вот, на выезде с неё есть Кондратово поле. Дорога там идёт по низине, она, хоть и широкая, да по сторонам канавы, а на холмах жниво, нынче там овёс посадили, стебли ещё торчат, жёлтые, по пояс, кусты. Укрыться можно, а видимость добрая. Лучшего места тут не сыскать! И срезать путь можно отсюда — это полторы версты, но по лесу. Чащоба, но я знаю тропы. Я выведу! — Сказал парень с такой убеждённостью, что отступать уже не приходилось.

Потапыч закашлялся, словно подавившись дымом невидимой трубки. Затем, как только, наверное, могут смотреть отцы на своих детей, которые только что добились каких-то неожиданных успехов, например, правильно сложили сложные кубики, он посмотрел на меня. В его глазах читалось нескрываемое одобрение и даже что-то вроде гордости. Моя хитрость с корнетским «уходом» и этот опрос оказались куда продуктивнее их прежних препирательств. Того и гляди, а меньше придется отвлекаться на споры с другими, должны ли они прислушиваться ко мне.

— Вступай, отрок, позовём тебя, когда понадобишься, — сказал Потапыч, его голос был глухим, но мягким, почти отеческим.

Затем Потапыч перевёл взгляд на нас, сперва на казака, который теперь выглядел заметно присмиревшим, после на меня, и его тон стал жёстче.

— Ну а теперь, давайте решать, как бить будем этого супостата. И не просто бить, а так, чтобы до Парижа все знали, как мы их упокаиваем, — забавно было видеть такой огонь в глазах и рвение от немолодого Потапыча.

Уже минут через сорок, когда солнце стало клониться к западу, пронзая лес косыми лучами, мы позвали корнета.

Он не сразу пришел. Казалось, кому-то подражал, отчитывал кашеваров за то, что пригорела каша, и что воду можно было бы найти куда как почище, а то эта, дескать, «немного тянет тиной», даже после того, как она была вскипячённая. Он разглагольствовал, явно не своими словами и выражениями, то слово «братцы» бросит, то «козламордые нехристи». Потапыч с казаком переглядывались, но молчали, потягивая просохшее горло водой. Нам пришлось ещё немного подождать, пока все эти экзекуции с кашеварами закончатся.

— Ну? Господа не офицеры, не штабисты, не… к чему пришли? — наконец повернулся к нам корнет, его взгляд скользнул по нашим лицам с неприкрытым высокомерием.

Он явно ожидал, что сейчас мы опростоволосимся, предъявив какие-нибудь детские прожекты или вовсе пустое место.

Подобный тон не понравился никому. Потапыч лишь чуть заметно нахмурился, а казак сжал челюсти. Но никто и не показал своего недовольства так, чтобы офицер имел шанс подобное распознать. Потапыч, взглянув на казака, коротко кивнул ему, мол, начинай говорить. Казак, наверное, куда как с большей смелостью идёт на врага с саблей наголо, чем готов отвечать за принятые решения.

— Я… енто… тут, стало быть… вот кто придумал, тот и скажет, — пробурчал станичник, махнув рукой в мою сторону.

При этом он не смог скрыть самодовольную улыбку, которая так и читалась: «Вот, козламордый, подставил я тебя, сейчас ты будешь выглядеть исключительно глупо, по-любому корнет раскритикует». Ему, видимо, не терпелось посмотреть на мою реакцию.

— Добро, — уверенно сказал я, и эта уверенность явно не пришлась по нраву казаку, чья улыбка тут же сползла с лица.

Корнет стоял, подбоченившись здоровой рукой. Подбородок был задран кверху, демонстрируя его спесь, может и высокомерие. Парень входит во вкус власти. Только комары и заставляли такое вот изваяние морщиться, дуть через куцые усы, прогоняя насекомых, бывших везде, и возле рта, и показывать, что человек жив. Еще и вкусный, раз комары нас не кусали столько, как вились у лица корнета, роем.

«Молодой он, дворянин… понятно дело, что внимание все ему. Комарихи… ведь только самки кусают…» — удивительно, но ощутил небольшой укол ревности, как комариный укус.

Но и такая смешливая мысль не сбила, и я уже докладывал о наших предложениях. Но по мере того как я говорил, эта спесь постепенно передавала главенство в настроении офицера глубокой задумчивости, сдобренной немалой толикой удивления.

Я подробно изложил ему наш план: засада на Кондратовом поле, где дорога идёт по низине, а по бокам холмы со жнивьём, дающие укрытие. Про фугас подробно описал, как можно использовать взрыв. Рассказал про возможные пути отхода и преимущества позиции, о том, как использовать знание местного парня о тропах, чтобы незаметно подойти и занять позицию раньше французов.

— А доверять тому крепостному можно? Что он дурень знать-то может? — спросил корнет, когда я закончил.

Весь план был ему изложен даже в подробностях и с вариантами развития событий. Авсей и Потапыч рты разинули, когда я еще и анализировал, и прогнозировал, что может быть, если то, или иное не получится.

Некоторые мои предложения корнет недоверчиво хмыкал, но молчал, вникая в детали. Всё-таки доставало ума и рационального мышления этому молодому корнету, чтобы прислушиваться к дельным советам, пусть даже они исходили от низших чинов и основывались на словах простого крестьянина.

— Ваше благородие, а что с нас останется, если мы будем там, да ничего у нас и не выйдет? — сказал Потапыч, в очередной раз мастерски вмешиваясь в разговор. — Ну, пойдут они иной дорогой, ну, будут столь сильны и готовы к нападению, что вы, как мудрый наш Отец родной, приказ на начало атаки не отдадите. Мы ведь лишь разведку провели, да предположения сделали. А решение, Ваше благородие, только за вами, вам и карты в руки. — Его слова звучали не без лести и хитрости, явно задевая нужные струны характера корнета, льстя его самолюбию и превознося его как единоличного вершителя судеб.

— Ничего и не будет… Выходим, — казалось, что и не думая, приняв заранее решение, громко провозгласил корнет.

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Не прошло и двух с половиной часов, как мы были уже на месте, на краю Кондратова поля. Один из егерей, самый молодой и ловкий, на которого тут же указывали все, как только встал вопрос, кому же залезть на