Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Потом почему-то вспомнил взгляд той девушки из столовой. Как она смотрела на этого парня. Как он замолчал.

Закрыл глаза.

Никаких историй, повторил я себе.

Но уже менее уверенно.

Дарина. Октябрь. Тот же день.

Наш городок, это город где все все знают. Это не метафора. Это диагноз.

Здесь знают что Петровы с Пролетарской разводятся, что у директора школы сын пьет, что тетя Рая из продуктового на Мира нелегально торгует определенными видами товара, ну, вы понимаете меня. Знают все, и хранят это знание бережно, как что-то ценное, но достают в нужный момент.

Про моего отца знают тоже.

Десять лет знают. Я тогда была во втором классе, маленькая, с бантами, не понимала почему мама плачет и почему соседка перестала здороваться. Потом поняла. Потом привыкла.

Или научилась делать вид.

***

Утро началось с того что Маша не хотела вставать.

Сестре семь лет, она считает, что школа это личное оскорбление и каждое утро сообщает об этом громко и подробно. Я подняла ее в половине седьмого, нашла чистую одежду, в стиральной машине, вчера забыла развесить, пришлось гладить влажную, сделала бутерброды, заплела косу.

Маша ныла. Я молчала. Это наш утренний ритуал.

Мама спала, она работала ночью, кассиром на заправке. Это была уже третья работа за год. Я не будила ее, просто закрыла дверь тихо и вывела Машу на улицу. На улице был октябрь холодный и сырой, с запахом приближающейся зимы и чужих завтраков из форточек.

– Дар, а почему у Кати папа приходит за ней после школы? – спросила Маша.

– Потому что у Кати такой папа, – ответила коротко.

– А у нас?

– У нас другой.

Маша подумала. Приняла. Семь лет еще можно принять такой ответ без уточнений. Я довела ее до начальной школы, подождала пока войдет, постояла секунду у ворот. Потом пошла к своей. Да, у нас разные корпуса у школ, как было еще пятьдесят лет назад, так и сейчас. В С… мало что меняется

В нашей школе я существую в особом статусе.

Не изгой – изгоев не замечают. Меня замечают, Просто предпочитают держать дистанцию на всякий случай, как будто то что случилось с отцом может передаться при близком контакте. Десять лет прошло, а рефлекс остался.

Меня это устраивает. Люди которые держат дистанцию не задают вопросов. А вопросы я не люблю, особенно те на которые уже сто раз отвечала.

Это правда что твой отец..?

Да. Правда. Следующий вопрос.

***

Новенького я заметила, когда он вошел в класс, его все заметили, такое событие не пропустишь. А потом на перемене, он стоял в коридоре с Семеном, молчал, слушал, смотрел с таким видом, как будто уже все понял и теперь просто вежливо ждал когда Сема закончит. Высокий, темная дорогая куртка, брендовые кроссовки, лицо закрытое, не враждебно, а именно закрыто, как окно на щеколду.

Из Москвы, услышала я краем уха. Конечно из Москвы, подумала. Богатенький папочка решил, что провинция исправит. Прошла мимо не останавливаясь. Не мое дело.

На математике он сел у окна один, как будто специально выбрал место подальше от всех. Не записывал ничего, просто смотрел на доску.

Кто-то сзади шепнул – Зор. Засмеялись тихо. Он не обернулся. Я поставила оценку ему в голове: умеет держать лицо. Это не так мало как кажется. Потом вернулась к своему примеру.

У меня была одна задача в этой школе – аттестат. Хороший, без троек, такой чтобы можно было поступить. Куда угодно. Лишь бы это было не здесь. План был простой и абсолютно невозможный одновременно.

Я знала об этом. Старалась не думать.

***

В столовой меня задел Пашка Лунев. Случайно, он вообще живет в режиме вечной случайности, локтями и коленями. Но извинялся так долго и так громко, что на нас оглянулись.

Я посмотрела на него. Он замолчал. Я отвернулась.

Не потому что я такая страшная. Просто люди перестают говорить, когда понимают, что слова не работают. Я не злюсь, не плачу, не улыбаюсь успокаивающе. Просто смотрю. Это сбивает.

Мама говорит у меня взгляд как у отца. Я не знаю как реагировать на это. Поэтому не реагирую никак.

После столовой была литература.

Людмила Васильевна наша учительниц, единственный человек в этой школе который разговаривает со мной как с человеком а не с дочкой того самого Лаврова. Она дает мне книги сверх программы, иногда оставляет после урока поговорить. Не из жалости, из интереса. Я чувствую разницу.

Сегодня она вернула мне сочинение. Пятерка. И внизу карандашом: у тебя есть голос, Лаврова. Жаль, что ты его прячешь.

Сложила листок и убрала в рюкзак. Голос у меня есть. Я просто давно решила, что тратить его только на то, что важно. Слова не бесконечные, особенно в маленьком городе, где каждое твое слово кто-нибудь перескажет с добавками.

После школы – магазин, потом забрать Машу, потом домой. Стандартный маршрут. Я знаю его наизусть как таблицу умножения. В магазине пожилая женщина кассирша с перманентом посмотрела на меня поверх очков. Узнала. Они всегда узнают.

Взяла гречку, хлеб, пакет молока. Протянула деньги, точно, без сдачи, я всегда считаю заранее.

– Мамка-то как? – спросила кассирша.

– Хорошо, – сказала.

– А ты молодец что помогаешь.

Я взяла пакет и ушла. Молодец. Как будто у меня был выбор.

***

Маша ждала у ворот своей школы в расстегнутой куртке, с развязанным шнурком, с какой-то палкой которую она тащила как трофей.

– Дар, смотри я нашла!

– Палку?

– Это жезл.

– Выброси жезл.

– Не выброшу.

Она тащила его всю дорогу. Я не спорила – сил не было.

Дома было тихо. Мама еще спала. Я разогрела суп, покормила Машу, проверила у нее задание по чтению. Маша читала медленно, по слогам, водила пальцем по строчкам.

Я смотрела на нее и думала – вот и весь мой план.

Поступить уехать большой город – это была игра в которую я играла по ночам когда не спалось. Красивая игра. Я хорошо в нее умею. Придумываю общежитие, маленькую комнату, окно с видом на незнакомую улицу. Незнакомые лица которые