Ставка на любовь - Ольга Дашкова

А потом Маша переворачивает страницу, и читает по слогам, а я понимаю – никуда я не уеду. Не сейчас. Не пока она маленькая. Не пока мама такая.

Может потом. Потом – это слово, которым я заклеила все дыры в своем будущем.

Вечером делала уроки за кухонным столом. Маша уснула. Мама ушла на смену, тихо, в темноте, только скрипнула дверь. Я открыла учебник по химии и вдруг вспомнила – новенький у окна. Как сидел. Как не обернулся на кличку.

Из Москвы. Зор. Подумала, интересно, что он натворил. Просто так в нашу дыру не приезжают. Особенно из Москвы. Особенно в октябре.

Потом подумала, что это не мое дело. Закрыла учебник по химии. Открыла снова. За окном засыпал С…, он делал это тихо, привычно, как будто ничего не менялось уже сто лет.

А может и не менялось.

Решила задачу, потом еще одну. Потом выключила свет и легла. Потолок был тот же что всегда. Город был тот же. Только где-то ночевал кто-то новый.

Это ничего не меняло. Я почти сразу в это поверила.

Клим. Ноябрь. Три недели спустя.

Школу я научился читать как карту. Город изучал осторожно, по кусочкам. Школу понял быстрее, здесь все устроено просто. Есть центр и есть все остальное.

Центр – это Семен и его компания, коридор у столовой, чужие телефоны перед носом, разговоры ни о чем очень громко, смех еще громче. Все остальное по краям, с разными причинами.

Я выбрал место между.

Не центр. Там нужно постоянно что-то доказывать, за что-то отвечать, кому-то соответствовать. Я в это уже играл. Знаю чем заканчивается. Не край, там слишком заметно и то, что ты один и тебе плохо. Между – наблюдательный пункт. Тихо, обзор хороший, никто особо не лезет.

Три недели и меня почти перестали изучать как экспонат.

Почти.

***

Ника появилась на второй день.

Я не сразу понял кто она, просто увидел, что при ее входе в класс что-то в воздухе менялось. Негромко, но ощутимо. Как будто кто-то чуть прибавил яркость.

Высокая, светлые волосы собраны небрежно, из тех причесок, которые выглядят случайными и занимают час. Куртка с мехом, ногти, серьги. Она это знала. Про яркость. Ориентировалась в ней как в привычном пространстве.

На меня посмотрела в первый же день. Оценивающе, без смущения, как смотрят на вещь в магазине. Потом улыбнулась. Медленно, как будто делала одолжение. Я кивнул и отвернулся к окну. Она, кажется, удивилась. Не привыкла к такому.

На третьей неделе Ника подсела ко мне на литературе. Просто взяла стул, поставила рядом без вопроса, как у себя дома. От нее пахло чем-то сладким, явно не дешевым. Она раскрыла тетрадь, наклонилась ближе чем нужно:

– Зор, дай списать за прошлый раз. Я болела.

– Я не записывал,– посмотрел на нее, потом на тетрадь.

– Совсем?

– Совсем.

Она сделала обиженное, чуть капризное лицо, из тех, которые работают на определенную аудиторию. Я к этой аудитории не относился.

– Ну и как ты тогда сдаешь?

– Читаю.

Она засмеялась, как будто я пошутил. Я не шутил. Людмила Васильевна начала урок. Ника придвинула стул еще чуть ближе, достала телефон под партой. Весь урок я периодически чувствовал ее взгляд боковым зрением. Она его не особо скрывала.

Я смотрел на доску.

После урока Ника догнала меня в коридоре.

– Слушай, а ты, правда, из Москвы?

– Правда.

– И как ты здесь вообще? – она сказала здесь с такой интонацией, как говорят про место, откуда хочется сбежать, но сами почему-то не бегут.

– Нормально.

– Нормально, – повторила она с легкой насмешкой. – Слово-паразит у тебя такое. Все нормально, да?

– Не все. Но достаточно.

Ника снова засмеялась. Смех у нее был поставленный, не фальшивый, просто отработанный. Как и все остальное.

– Ты странный, – сказала тоном комплимента.

– Знаю, – ответил и свернул к лестнице.

***

Семен это видел. Я заметил не сразу, он стоял у окна с Луневым, делал вид, что смотрит в телефон. Но телефон был опущен и взгляд шел мимо экрана на Нику, потом на меня, потом обратно на Нику.

Интересно. Я убрал это наблюдение в голову и не трогал. Пригодится или нет – посмотрим.

Семен был устроен понятно: он привык быть первым в периметре, привык, что люди подстраиваются, привык что девушки, особенно вот такие, с мехом и поставленным смехом, смотрят на него. Я не претендовал на его территорию. Мне она была не нужна.

Но Нике, кажется, нравилось, что кто-то не смотрит в ее сторону сам. Это была ее игра, не моя. Я в нее не играл.

С Лавровой мы столкнулись в тот же день – буквально.

Я выходил из кабинета химии, она входила, дверной проем узкий, мы оказались в полуметре. Посторонился, она прошла мимо. Не посмотрела, сказала, понаехали. И прошла мимо как как сквозь пустое место.

Окей.

На следующий день она налетела на меня у расписания. Шла быстро, смотрела в телефон, врезалась плечом. Тетради из рук разлетелись по полу. Я наклонился помочь, чисто рефлекс.

– Не надо,– голос как захлопнутая форточка.

– Уже наклонился.

Лаврова посмотрела на меня первый раз по-настоящему – в упор, без предисловий. Зеленые глаза, темные, злые. Каре с челкой, челка чуть набок. Взгляд человека который давно решил что помощь это либо ошибка либо ловушка.

Взяла тетради из рук. Молча. Ушла. Я остался у расписания. Две разные девушки за один день. Одна слишком много смотрит. Другая принципиально не смотрит. Обе раздражают – по разным причинам.

***

В пятницу на перемене стоял у окна на третьем этаже. Просто стоял и смотрел на улицу, ноябрь уже лежал на крышах тонким снегом, небо низкое и белое. Никого рядом, тихо. Мне это нравилось, находить в школе мертвые зоны где никто не ходит.

Услышал голоса снизу по коридору.

Семен, его голос узнается, громкий, с вечной довольной интонацией человека который только что придумал шутку. И кто-то еще, тихий ответ, почти неразличимый.

Потом Семен громче:

– Лаврова, ну чего ты. Передай привет папке. Как он там, скучает?

Смешок. Сема и его вечный репертуар. Я не двигался, просто ждал.