Чужой берег - Игорь Алмазов

И понял, что Феопемпт сейчас перевёл ему то, что я сказал. И перевёл от восторга, потому что четырнадцать лет и потому что весь вечер выходило складно.

Он перевёл чужому человеку то, что тот прятал от всех.

Англичанин встал.

Не сразу. Сперва отодвинул стул, потом поднялся, и оказался на голову выше Феопемпта.

И сказал что-то.

Мальчишка попятился.

— Что он говорит? — быстро спросил Врангель.

— Он… — Феопемпт сглотнул. — Он спрашивает, кто ему это сказал.

— Не переводи! — сказал я. — Сядь и молчи.

Но англичанин уже глядел на наш стол.

Он оглядел нас всех по очереди, медленно, и остановился на мне.

А после сказал что-то ещё, длиннее.

И вот тут поднялся Литке.

— Что он сказал?

— Фёдор Петрович, сядьте.

— Феопемпт, что он сказал?

Мальчишка стоял между двумя столами, красный и несчастный.

— Он сказал, что у русских, видно, лекарей нет, оттого они по кабакам чужие руки разглядывают.

— Так, — сказал Литке и стал вставать.

Ардалион поднялся следом.

За соседним столом тоже встали, и встали все четверо.

Дальше всё пошло быстро — по той дороге, которую я знал наизусть

Кто-то из англичан сказал про русский флот, и Феопемпт, уже не соображая, перевёл.

Литке ответил.

Тот сказал ещё, и в его словах было слово «Ватерлоо» — это слово я разобрал сам.

И тогда Литке заговорил про двенадцатый год и про Париж, и заговорил громко. Переводить тут было не надо, за соседним столом поняли по одной интонации.

Сначала принялись спорить о том, у кого флот лучше, а затем уже дошли до Наполеона. Решали, кто же на самом деле нанёс ему сокрушительное поражение.

Внизу, в общем зале, стало тише.

Я оглядел своих, и оглядел быстро.

Литке стоял красный и уже никого не слышал. Ардалион молчал и бледнел, и вот это мне не понравилось больше всего, потому что бледнеют не крикуны, а те, кто сейчас ударит. Матюшкин мало что понимал и хлопал глазами. Врангель держал Литке за рукав и говорил ему что-то, но и у самого барона ходили желваки.

Феопемпт стоял посередине, готовый заплакать: наконец он понял, что натворил.

Трезвых за столом было двое: я и четырнадцатилетний мальчишка, который вот-вот заплачет.

Я очень быстро посчитал, что сейчас будет.

Русский офицер ударит англичанина — в британском порту. Прибежит хозяин, следом стража, и кончится это участком.

Дальше пойдёт бумага. Она пойдёт от местных властей к консулу, от консула к капитану, и к утру Головнин будет знать всё. И знать он будет не то, что его офицеры защищали честь флота, а то, что четверо русских подрались в чужом порту, где мы гости, и где мы стоим на их рейде и чинимся на их верфи.

И среди этих четверых будут оба брата его невесты.

За такое списывают на берег. Всех.

Литке не станет описывать Новую Землю. Врангель не пойдёт на Север, и остров назовут чужим именем. Матюшкина отправят домой с первым купцом, и он проживёт жизнь чиновником. А четырнадцатилетний мальчишка, который через тридцать лет будет учить сына государя, вернётся в Кронштадт с записью в бумагах.

Из-за одной драки в таверне.

Из-за того, что подлекарь Вершинин решил показать фокус.

Здоровый англичанин уже отодвигал стол.

Я поднялся.

Первым делом я сделал два шага вперёд, обошёл стол и встал между Феопемптом и англичанином.

Геройства тут не было никакого. Мальчишка стоял посередине, между двумя столами, здоровый уже надвигался, и первым зацепили бы его, потому что он ближе всех и ниже всех ростом.

— Ваше благородие, — сказал я, не оборачиваясь. — Станьте за мной.

Феопемпт отступил.

Англичанин остановился в двух шагах и поглядел на меня сверху вниз.

Вблизи он оказался ещё крупнее, чем издали, я это оценил сразу. Плечи в дверь не пройдут, шея красная, а на левой скуле старый шрам, косой, от виска к углу рта.

И руки.

Держал он их полуопущенными, и пальцы мелко ходили. Он это знал и оттого сжимал кулаки.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите за мной. Слово в слово, ничего не прибавляя и ничего не убавляя. Ежели я скажу глупость, переводите глупость.

— Слушаюсь, — прошептал мальчишка.

Я поглядел англичанину на руки, а в лицо глядеть не стал. И заговорил.

— Скажите ему, что я лекарь с русского шлюпа. И что я не смеялся над ним и не думал смеяться.

Феопемпт перевёл. Англичанин не двинулся.

— Скажите, что я гляжу на людей по своей должности и глядеть иначе не умею. И теперь главное. Скажите ему, что у него трясутся руки третий день. Что он их прячет под стол и придерживает второй, когда берёт кружку. Что ночью он не спит и просыпается мокрый, и что лоб у него потеет, хотя тут не жарко.

Феопемпт замялся.

— Андрей Ильич…

— Переводите.

Мальчишка перевёл. Я увидел, что это сработало.

Здоровый не шелохнулся, но лицо у него сделалось другое. Он смотрел на меня, и злость из глаз ушла, а вместо неё встало то, что я видел за свою жизнь тысячу раз.

Так глядит человек, которому вслух назвали то, что он прячет.

— Дальше, — сказал я. — Скажите, что он бросил пить, и бросил недавно. Что это не хворь и не порча. Что тело у него привыкло за много лет, а нынче он его лишил, и оно бунтует.

Он перевёл.

Кулаки у англичанина разжались, и он что-то сказал.

— Он спрашивает, откуда вы знаете, — тихо перевёл Феопемпт.

— Скажите, что по рукам, по кружке и по лбу. И что всякий лекарь, который видал это раз двадцать, увидит и в двадцать первый.

Англичанин выслушал и опять что-то сказал, длиннее.

— Он говорит… — Феопемпт сглотнул. — Он говорит, что думал, будто спятил.

Человек бросает пить и через сутки перестаёт быть собой. Руки не слушаются, сна нет, в голове звенит, и на душе такой ужас, какому нет причины. И он не понимает, что с ним. Он думает, что заболел или что сходит с ума, и оттого пугается вдвое, а испугавшись, идёт и наливает себе, чтобы отпустило.

И оно отпускает. На два часа.

— Скажите ему, что он не спятил, — сказал я. — Скажите, что так бывает у всякого, и что это кончится.

— Когда кончится?

— Дня через два начнёт отпускать, а к концу недели отпустит. Самое худое у него будет нынче ночью и завтра, а после легче с каждым днём.

Феопемпт переводил старательно, выговаривая каждое слово. Я говорил это англичанину, а