Чужой берег - Игорь Алмазов

Литке распорядился заранее.

Нам подали жареную баранину, хлеб, зелень, сыр и какое-то тушёное мясо в горшке — всё это было горячее. От одного такого вида я понял, до чего мне надоела солонина.

Ещё принесли вино и пиво. Феопемпту брат молча придвинул кувшин с водой и переставил вино на дальний край. Мальчишка скривился, но спорить не стал.

Я поглядел на кувшины и придвинул к себе воду.

Вопрос этот у меня решён давно — и решён накрепко. Я не пью.

Не пил в прошлой жизни, не пил и в этой: и причина тут простая. За пятьдесят с лишним лет практики я насмотрелся, во что это обращает людей, и насмотрелся не по книгам, а руками. Я зашивал их, откачивал, вынимал у них из горла то, чем они подавились, и разговаривал с их жёнами в коридоре.

И у меня выработалось стойкое отвращение, которое я никому не навязываю.

Тут, впрочем, я и не мог бы навязать при всём желании.

За столом сидели офицеры, а я нижний чин, и советовать им, сколько пить, было бы не только глупо, но и невозможно. У них своё общество, свои обычаи и своё право.

Так что я налил себе воды и молчал. И, надо отдать им должное, ко мне никто не пристал.

Литке было заикнулся, но Врангель сказал ему что-то вполголоса — и мичман махнул рукой.

— Ну-с, — сказал Литке, поднимаясь. — Господа.

Все притихли.

— Во-первых, — объявил он, — тридцатого августа был день святого благоверного князя Александра Невского.

Матюшкин хмыкнул.

— Мы его не отметили, — строго сказал Литке. — И не отметили оттого, что тридцатого числа мы, господа, шли пятые сутки от Кронштадта, и половина из нас была зелёная.

— Я был зелёный, — уточнил Матюшкин.

— Ты был зелёный, потому мы это дело откладывали. А нынче наверстываем. Александр Невский, между прочим, покровитель русского воинства и небесный покровитель государя, и не почтить его нам стыдно.

Он выпил — выпили все, кроме меня и младшего Лутковского.

— Во-вторых, — продолжал мичман, — пятнадцатого числа годовщина коронации Александра Павловича.

— Так это ж через два дня, — сказал Ардалион.

— Через два. И через два дня будет молебен, будет чарка по списку, будет капитан — всё как положено, — Литке развёл руками. — А по-человечески посидеть будет нельзя. Так что мы это дело празднуем заранее.

— Стало быть, одно с опозданием, другое авансом, — заметил Врангель.

— Именно! И оба раза по уважительной причине.

Я сидел и понимал: всё это — присказка.

Настоящий повод они держали, и держали нарочно, а Литке тянул, потому что ему это доставляло удовольствие.

— А в-третьих, — сказал мичман и сел.

И поглядел на Врангеля.

Барон помолчал.

А потом полез за пазуху и вытащил письмо.

— Пришло вчера с почтой, — сказал он. — Из Петербурга.

Он положил его на стол, и мне отчего-то показалось, что он это письмо за сутки уже перечёл раз двадцать.

— Дело моё закрыто.

За столом стало тихо.

— Совсем? — спросил Матюшкин.

— Совсем, — Врангель поглядел на письмо. — Ни суда, ни разбирательства. Отпущено с формулировкой, что виновный уже несёт службу в дальней экспедиции.

Я понял, что дело серьёзнее, чем я думал. Барон Фердинанд Врангель, двадцати лет от роду, сирота, служил себе на Балтике и служил исправно. А после узнал, что снаряжается кругосветная экспедиция.

И самовольно оставил команду.

Говорили, что он взял, что было денег, и поехал в Петербург. Явился к Головнину, которого знать не знал, и стал проситься. Я это помнил. Не на должность и не на чин. Он просился хоть кем, хоть простым матросом, лишь бы взяли.

А за самовольную отлучку во флоте отдают под суд; кончиться всё могло разжалованием — а могло и хуже.

Головнин его взял, и дело как-то замяли. Только замять и закрыть суть вещи разные, и всё это время у барона над головой висело.

Каждый день.

— Фердинанд, — сказал Литке. — Ты про это молчал.

— А чего говорить.

— Столько времени молчал!

— Ну а что мне было делать, — Врангель пожал плечами. — Ходить и жаловаться?

Ардалион поднял стакан.

— За то, что кончилось. Выпили. Феопемпт поднял свою воду с самым серьёзным видом.

А потом поднялся Матюшкин.

Встал неловко, задев стол, и вино плеснуло, и он покраснел.

— Господа. Я тоже.

— И ты? — обрадовался Литке.

— И я, — волонтёр перевёл дух. — Меня вчера должны были ссадить.

Все повернулись к нему.

— Капитан мне срок положил до Англии, — сказал Матюшкин. — Ежели морская болезнь не пройдёт — ссадить в Портсмуте и отправить домой с купцом. Он мне вчера про это и говорил на юте.

— И что? — тихо спросил Феопемпт.

— И оставил.

Литке хлопнул ладонью по столу.

— Так что ж ты молчал!

— Да я…

— Фёдор, ты чудовище! Мы тут сидим, а он молчит!

— Я не молчал, к слову ждал, — обиделся Матюшкин.

И повернулся ко мне.

— И вот что я вам скажу, господа. Оставил он меня не сам по себе. Андрей Ильич за меня поручился, — сказал Матюшкин. — При мне. Собой.

Стало тихо.

— Как собой? — спросил Врангель.

— А вот так. Сказал капитану, что ежели я к Рио не выправлюсь, пусть списывают нас обоих — и его в первую голову.

Пять человек глядели на меня. Мне сделалось неловко до того, что я чуть не встал и не ушёл.

В прошлой жизни я никогда такого не любил. Меня и благодарили-то редко, потому что хирурга благодарят родственники, а те обыкновенно благодарят так, что лучше бы молчали. А уж чтобы вот так — при всех и с поднятым стаканом — со мной не бывало вовсе.

— Господин подлекарь, — сказал Ардалион, поднимаясь.

— Не надо, ваше благородие.

— Надо, — гардемарин поглядел на меня. — Вы у нас на шлюпе третий месяц, и вы за это время половину команды через руки пропустили. И, я гляжу, всякий раз без спросу лезете туда, куда вас не звали.

— Виноват.

— Не виноваты, — он поднял стакан. — За вас.

Выпили. За себя я пить не стал и поднял воду. Феопемпт, поглядев на меня, сделал то же самое.

Литке немедленно объявил, что это дурная примета, а Врангель сказал, что примета дурная у того, кто её выдумал. Они заспорили и от меня отстали.

За что я был им благодарен.

Дальше пошёл тот разговор, ради которого, я думаю, и собираются такие столы.