Чужой берег - Игорь Алмазов

Он стоял и мялся. По лицу его я видел, что он заготовил целую речь.

— Андрей Ильич, я…

— Не надо, Фёдор Фёдорович.

— Нет, вы дайте сказать. — Он выпрямился. — Вы за меня перед капитаном собой поручились. Я такого от вас… — Он остановился. — Я не знаю, что говорить, — признался он.

— И не говорите.

Мы постояли.

— Я вам вот что скажу, — проговорил он наконец. — В Кронштадте, в августе, я к вам пришёл ночью и был готов на что угодно, лишь бы меня не ссадили. Я тогда думал, что вы меня пожалеете.

— А я не пожалел.

— Не пожалели, — Матюшкин посмотрел на меня. — Вы мне сказали, что делать, и назвали срок. И я всё сделал. Я вам этого не забуду.

И ушёл.

А я стоял и думал, что дёшево отделался, и что капитан прав.

Теперь я за этого мальчишку отвечаю. И не перед Головниным, у которого свои резоны, а перед самим Матюшкиным, который нынче поверил, что ему можно остаться.

Ежели он ляжет в тропиках, а такое бывает, объясняться мне придётся не с капитаном.

* * *

Вечером ко мне ввалились двое.

Иначе не скажешь. Литке вошёл первым и сразу занял собой половину лазарета, а Врангель за ним.

— Андрей Ильич! Собирайтесь.

— Куда?

— На берег.

Я поглядел на них.

Оба были в приподнятом настроении, и заметно приподнятом. Литке сиял, а барон стоял с тем сдержанным видом, какой у него бывает, когда он старается не улыбаться.

— На какой берег, Фёдор Петрович? Восьмой час.

— На самый обыкновенный! — Мичман махнул рукой. — Шлюпка в половине девятого, отпуск до полуночи, старший офицер знает.

— По какому случаю?

Они быстро переглянулись.

— По хорошему, — сказал Литке.

— Фёдор Петрович.

— Андрей Ильич, ну что вы, право, — он засмеялся. — Есть повод. Отменный повод. Мы вам его на берегу и объявим.

— А почему не здесь?

— Потому что здесь неинтересно.

Я поглядел на Врангеля. Барон пожал плечами.

— Идёмте, — сказал он. — Без вас нельзя.

— Отчего же нельзя?

— Оттого, что уговорено, — сказал Врангель, и в голосе у него было что-то, чего я не разобрал.

Я стоял и думал. За эти месяцы меня звали на берег ровно один раз, и звал Наумшин, и звал он меня отдавать долг берегу перед выходом, то есть по обычаю, а не по дружбе.

А нынче ко мне пришли двое офицеров.

Мичман и барон — оба дворяне и оба лет на пять моложе моего тела, а меня самого моложе на полвека. И пришли не по лекарской надобности, не с ушибом и не с вопросом.

Пришли звать.

— Ну и ладно, — сказал я. — Дайте четверть часа.

Литке хлопнул в ладоши.

— Вот и славно! И, Андрей Ильич, оденьтесь получше.

— Это ещё зачем?

— А вот увидите.

* * *

От авторов:

Новый интересный факт! В реальном плавании на шлюпе «Камчатка» Фёдор Матюшкин, выпускник Лицея и друг Пушкина, действительно страдал от морской болезни сильнее всех. Капитан Головнин, человек строгий и прагматичный, всерьёз рассматривал его списание в одном из первых портов. За юношу заступились, ему дали шанс, и он этот шанс использовал. Постепенно привык к океану, стал отличным офицером и дослужился до адмирала.

В нашем романе мы немного сдвинули акценты: в судьбу Матюшкина вмешался Вершинин, причём не просто заступился, а поручился за него перед капитаном. Но основа осталась исторической.

Шли мы вшестером, и шли берегом, потому что Литке уверял, что так короче.

Вечерний Портсмут оказался громче дневного.

Днём тут работали, а вечером отдыхали, я слышал это за квартал. Из открытых дверей несло жареным и пивом, где-то пели, где-то стучали кружками. По мостовой шли толпами, и толпы эти были по преимуществу матросские.

Фонари горели через два на третий, и от этого улица шла полосами.

— Фёдор Петрович.

— А?

— По какому всё-таки случаю?

— Узнаете! — весело сказал Литке и прибавил шагу.

Я спросил в третий раз за вечер и вновь получил то же самое.

В первый раз он отговорился тем, что рано. Во второй тем, что за столом объявят и что объявлять на ходу неприлично. А нынче просто прибавил шагу.

Врангель шёл рядом и молчал, и это тоже было подозрительно.

— Ваше благородие, а вы?

— Я человек подневольный, Андрей Ильич, — сказал барон, глядя прямо перед собой. — Мне велено молчать.

— Кем велено?

— Обстоятельствами.

Сзади фыркнули.

Там шли оба Лутковских. Феопемпт шёл вприпрыжку, потому что при своих четырнадцати годах ходить спокойно не умел.

— А я знаю! — не выдержал он.

— Феопемпт.

— Так я ничего…

— Феопемпт, — повторил Ардалион, и младший заткнулся.

Матюшкин, шедший последним, тихо посмеивался.

По дороге я думал вовсе не о поводе, а о том, отчего меня вообще позвали.

За этим столом нынче соберутся мичман, барон, коллежский секретарь из первого лицейского выпуска и два гардемарина, оба братья капитанской невесты. Все дворяне. Всякий из них по рождению стоит выше меня настолько, что в Петербурге мы бы и на одной улице не встретились.

Я — мещанский сын, подлекарь, класса не имею вовсе и по бумагам числюсь нижним медицинским чином.

С коллежским секретарём, однако, выходит любопытно. Матюшкин по бумагам чиновник десятого класса и во флоте не состоит вовсе, а на шлюпе он волонтёр сверх комплекта, и взяли его по чьему-то письму. То есть при всём своём Лицее он тут на том же положении, что и я, не по штату.

Разница только в том, что ему дают стоять вахту, а мне — никогда.

И вот меня зовут на берег и просят одеться получше.

Ответ я нашёл, покуда мы шли, и ответ был простой: через меня прошёл каждый из них.

При Литке я в августе вскрывал палец его товарищу и после менял повязку. Он тогда держал свечу и мешался. Врангеля я лечил от застуженной шеи и учил останавливать кровь, он с тех пор ходит и переспрашивает. Матюшкина я вытащил из беды дважды, и второй раз вчера. Феопемпту резал нарыв под ногтем в кают-компании, при всех, и он не пикнул.

Я им не ровня. По крайней мере, пока что.

Зато я им нужен, и нужен всякому по своей причине, и за эти месяцы они привыкли ко мне, как привыкают к человеку, который всегда на месте.

Это не дружба. Это что-то другое, чему я и названия не подберу.

Да только идти было приятно.

Таверна оказалась не той, куда ходят матросы.

Стояла