Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый
Я со злобой, смешанной с недоверием, всматривался в ту сторону, откуда доносились звуки. Предательски, словно бы в насмешку над нашей настороженностью, усилился треск костра, и дымком потянуло в нашу сторону. А наша рыбка, что мы оставили готовиться, явно подгорала. И это, как ни странно, меня почему-то больше всего в данный момент волновало — эта мелкая, бытовая деталь в условиях возможного боя.
Но потом, сквозь густую листву и клубы пара от костра, я увидел знакомую фигуру. Это был Авсей, который, в сопровождении ещё трёх казаков, явно пришёл на разведку того самого места, где мы договорились встретиться. Где ручей, я бы даже сказал, что небольшая речушка, впадала в Березину.
— Живой! Леший тебя побери! — с такими словами и откровенно радостно встречал меня Авсей, лихо спрыгивая с лошади.
И глаза казака, того, кому я обещал начистить рожу и все еще не отказался от такого развлечения, светились неподдельной радостью и облегчением.
Здесь и сейчас внутри меня бушевали такие эмоции, такая волна облегчения и искренней, неподдельной радости, словно я встретил самого родного для меня человека, которого потерял и уже не надеялся увидеть. Все прошлые обиды, все обещания драки, растворились в едином чувстве возвращения домой, в обретении своего места и своих людей.
У нас получилось… И это «получилось» звучало не просто как констатация факта, а как отголосок победы, вырванной из лап безысходности.
И уже через час тут, на небольшом, но очень уютном пространстве, было не протолкнутся.
— А нас уже девяноста три, это с казаками, — первым делом похвастал мне Ванька.
— Словно это подвиг какой. Более сотни пленных сбежали в эти… дизяртиры, — бурчал, подходя ко мне Потапыч. — Ну… здрав будь, Платон. Я рад, что ты живой.
Мы обнялись. Словно… да нет, же — никаких условностей. Это была настоящая встреча родных людей, искренне ценящих друг друга. И я… сложно это понимать, но тоже чувствовал в старике родного человека. Понимать сложно, а вот чувствовать мне было легко и радостно.
И остальные… все те люди, что были со мной, рядом с которыми я очнулся…
— Слава Богу, — примерно тоже самое говорили и другие.
Свои… боевое братство — самое крепкое. Его ценишь, особенно понимая, что твоего побратима могут завтра убить. И на этой войне многие падут, но я тут может и для того, чтобы спасти… Сотню людей? Это по силам. Я уже, скорее всего это сделал. Тысячу? Нужно постараться. Больше?
Тут я не знаю. Рваться с записками к царю, или даже командующим писать, пусть и толковому, на мой взгляд, Барклаю-де-Толли, — тоже пока что не представляю, как. Но что смогу…
— Спаси Христос, — когда подошел седоусый, облаченный в мундир польских уланов, мужик, он поклонился мне в пояс. — Долг теперича мой…
А повернулся в сторону Потапыча, без слов, только выражением лица вопрошая его: «Кто это?»
— Такой жа, как и я фельдфебель… Тяготился пленом, благодарен тебе шибко, — прояснил Потапыч.
Сдержал слезу. С трудом, но сделал это. Когда вот такая искренняя благодарность от человека, и это чувствуется, по невидимым тропам пробирается к моей душе, сложно сдержать эмоцию. Но я же кремень… Не сказал он почти что ничего, а до дрожи проняло. Это когда честно.
Вон, даже и Аглая вся светиться и ждет момента, чтобы подойти ко мне, но я кремень… Ага! А сам уже прикинул, куда можно было бы ее отвести для «душевного разговора». А может и не только для разговора.
И только она уже сделала ко мне несколько шагов, пользуясь тем, что я остался неожиданно один, как резко свернула, словно бы срочно обнаружились дела. Аглая уткнулась в замершего Ефима и словно мячик отскочила от него.
— Фу ты, Леший! Но оставил меня… кабы не Потапыч… спрятал сеня от этого негодника, неча от меня… — сказала она, сплюнула, приподняла полы своего сарафана и спешно, а еще и важно, как гусыня, отправилась… куда-то.
— Тебе тут и вовсе не место. И что за негодник, — сказал я, но слова вряд ли догнали девицу.
А я тут же понял, почему это я, только что бывший в центре внимания. Вдруг оказался один. Все порскнули в разные стороны. По правилу, что нужно держаться подальше от начальства, но по-ближе к столовой, бойцы пошли разводить костры для приготовления еды. Представительная компания шла ко мне.
— А вот и ваш избавитель, Илья Александрович! — наш корнет представил меня поручику так, словно тот и не видел меня вовсе в той палатке, откуда мы его вытащили.
Слова его звучали немного приторно, казалось, он нарочито старался услужить. Да и чувствовалась, и он не скрывал, напыщенность, злоба. С чего? То что толкнул его в палатке? Так еще немного там постоять, и все, из прусского лагеря ни я бы не ушел, ни он.
Невысокий, даже ниже корнета. Ну это ладно, гусары, как я думаю, все невысокие, как правило. И в целом люди этого времени пониже людей будущего. Он был худым, худощавым, как трость. Скулы впалые, глаза чуть выпученные, злые, что если бы не другие внешние признаки не самого лучшего человека, захотелось бы спросить, все ли с ним хорошо, не приступ ли какой.
Он продолжал смотреть на меня с ног до головы. Я выше, и это выглядело, как по мне, так и комично.
— Избавитель ли? — едко бросил поручик, и в его голосе слышалась откровенная насмешка.
Его взгляд скользнул по мне, полный пренебрежения, и я ощутил себя так, словно меня выставили на всеобщее обозрение, а потом высмеяли.
— Он силой же меня вытолкнул из палатки. Вон, дюжий, как медведь. И как таких высоких дубов в егеря берут?
— Я не толкал вас, ваше благородие, господин поручик, — сквозь зубы, злясь, говорил я.
— Карл, а ты как позволяешь солдату разговаривать? Нет шпицрутенов? Плеткой воспитывай, — сказал освобожденный мной из плена офицер. — У тебя тут вовсе вольница, как у казаков и больше. Скорее бы добраться до армии, чтобы увидеть дисциплину. Все же ты не лучший офицер. Держись меня, я помогу. И князь Васильчиков…
Да что, едрит твою через корень, происходит?
Я недоуменно посмотрел на корнета, пытаясь понять его мотивы, и увидел, что