Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый
Вот так посмотрю на этих людей. Да — богатыри, не мы. Вот только я еще большим уважением проникся к белорусским партизанам, которые все эти, мною перечисленные невзгоды, не считали причиной не уходить в леса и не трепать вражеские коммуникации во время Великой Отечественной войны.
Люди стремились быстрее присоединиться к армии, словно бы там сразу же маслом будет намазано. Но им так привычно. Кто они? Люди, с мышлением, что недалеко ушло от крестьянского, замкнутого на сельско-хозяйственных работ, ну немного еще на быте и на вере. За них все решают. И это считается правильным.
Нет, я не смогу окончательно влиться в это общество и быть таким вот фаталистом покорным. Пока присматриваюсь, не отсвечиваю… почти. Ведь еще приходится сильно сдерживаться, хотя моя самостоятельность уже рвется наружу.
— Ну, как тот кот Баюн, говори, Платон, что да как у тебя, интерес имеем обчеством, — сказал Потапыч, когда высокое — на самом деле, так и не очень — начальство соизволило уйти в сторону.
— Долго… — хотел было я увильнуть.
— А я и не тороплю, — настаивал Потапыч.
Что там рассказывать? Как по болотам ходили и Ванька чуть не утоп? Хотя сейчас и весело вспомнить, особенно в пересказе самого «почти утопленника».
— И тут я понял, как штаны ужо наполнены… — сказал Ванька и замер.
Шутка, такая себе, солдатская, плоская, читалась.
— Неужто тем штаны твои полны стали, что и в башке твоей? А до того в ином месте было, на котором сидишь? — Усач тоже веселился.
— Грязью! — показалось, что даже обиделся Ванька. — А не тем.
Мы могли позволить себе эту ночь передохнуть относительно спокойно, но всё равно, каждый шорох заставлял сердце сжиматься, а руку — тянуться к оружию. Напряжение висело в воздухе, не исчезая полностью, даже несмотря на относительную безопасность.
Мы переночевали здесь. Нет, не так. Местность была в целом заболоченная, и мы находились словно бы на полуострове, выход из которого был только через дремучий лес, густой и непролазный. Из-под ног поднималась едкая жижа, стоило чуть неосторожно ступить, а вековые ели сплетались над головой таким плотным шатром, что и солнечный луч с трудом пробивался к земле. Воздух здесь был тяжёлым, настоянным на запахах гнилых листьев и застоявшейся воды, а над головой вечно вился рой кровососущих насекомых.
Более того, на широком плёсе Березины, там, где река замедляла свой стремительный бег, мы увидели нечто вроде боевого корабля, с русским флагом, между прочим. Это была переделанная баржа, рубленые борта которой ощетинились парой небольших фальконетов, покрытых пожухлой краской.
На палубе маячили несколько матросов в видавших виды бушлатах, один из них, с трубкой в зубах, медленно вышагивал от носа к корме. Я знал, что во время Отечественной войны немало использовали в том числе и торговые речные суда, на которые кустарным образом ставили пушки и патрулировали реки, чтобы не давать возможность противнику чувствовать себя спокойно и переправляться без проблем. Присутствие этого судна было скромным, но красноречивым подтверждением того, что даже здесь, в глуши белорусских лесов, русское присутствие ощущалось, как заноза в боку у французов.
Между прочим, каждая переправа через реку, а французам придётся форсировать Березину — реку, которая во всём непростом бассейне и среди всех многочисленных рек белорусской земли обладает наиболее злым и быстрым течением, — представляла огромную опасность. Её воды не просто несли, а буквально волокли за собой всё, что осмеливалось попасть в их объятия. Течение было коварным, полным воронок и водоворотов, способных за секунды поглотить человека или лошадь.
Если заниматься форсированием по ночам или, что ещё хуже, не обращая внимания на речной флот, немало и человек потонет, и коней, и имущество. Порой это может достигать по результатам поражения в нескольких локальных сражениях. Река была не просто водной преградой, а смертоносным рубежом, отнимающим жизни и надежды.
Ночью наши офицеры пили. Вели себя как скоты оба, гоняли солдатиков, вплоть до того, что заставили ещё пойти ловить рыбу и приготовить им, барским благородиям.
— Быстро, холопы, к реке! — кричал поручик, размахивая опустевшей бутылкой, его лицо лоснилось от пота и алкоголя. — И побольше, да пожирнее! А то животы пустые от вашей паршивой рыбы!
— Не смей! — сказал мне Потапыч, когда я, наполнившись праведным гневом, сжав кулаки уже пошел на звук этого шабаша.
— Да как? — возмутился я.
— Что корнет наш, что этот барчук — они уйдут. Вот как придем к армии, так и уйдут. У нас свой полк, вот и все… А что, коли ты дашь в рыло ентое с кулака? — говорил крестный, стараясь увидеть во мне понимание.
Тщетно… хотелось очень сильно указать на место барчуку. Такое прозвище быстро приклееилось к поручику.
— Коли меня уважаешь, а еще и обчество… Ты столько сложностей сделаешь, что не выгребем.
Уважаю… и даже понимаю, что проблем будет много, что по-возможности, конечно, меня арестуют. Ну или сбегу и тогда я один в не своем мире, без людей, к которым стал привыкать и к которым уже проникся.
— Но если тебя, али кого из егерей так стращать начнут, я не сдержусь, — сказал я.
— Дурни они что ли? С нашим полковником Паскевичем связываться не желает никто. Да и егеря… они же почти вольные в выборе, куда стрелять. А что, если не поддержать гусар при их атаке? Так что пехоту линейную погоняют. А нас… давай спать, — рассуждал Потапыч. — Да и наш-то потакает во всем барчуку. А корнет добрый малый. Ешо и офицером добрым будет.
И всё бы ничего, расчёт был на то, что эти двое быстро напьются да лягут спать, но не тут-то было. Алкоголь звал на подвиги.
— Да что нам эта Березина! — прокричал поручик, сбрасывая мундир и пытаясь расстегнуть сапоги. — Вплавь перейдём, напугаем супостатов! Пусть видят русскую удаль!
— Хоть бы потопли, — пробурчал тихо, но я услышал, Ванька.
— Цыц! А то за такое и шпицрутенами отхлестают, — пшыкнул на него фельдфебель.
— Да я че? Я ниче. Сам же, Потапыч ты все видишь… — бормотал Ванька, стараясь поудобнее скомкать французский мундир, который служил ему подушкой.
Я привстал, посмотрел в сторону костров на берегу реки.
Корнет, покачиваясь, пытался ему подражать, спотыкаясь о коренья, едва не падая в болотную жижу, что была у кромки реки. Мы, солдаты, переглядывались в ужасе — пьяные офицеры в бурной реке ночью! Это же верная смерть и позор для всего отряда.
Течение Березины способно было утащить