Медоед 13 - Макс Гудвин

— Мочи козлов!!! — завопил переводчик, и по толпе прошёл гул.

Ямомото спрыгнул с машины и сам устремился к дворцу, а толпа ринулась за ним. Ринулась вся, потому как четверо сосателей подталкивали отстающий их прикладами ружей.

Неспеша в конце своей армии побежал и я. Ведь я должен был видеть всё сражение.

На подходе к зданию двести пятьдесят голов заметили, их не могли не заметить. И за обложенным камнями блокпостом взвыл рог. Я бежал и видел, как двойка, дежурившая у входа, развернула в сторону моей армии пулемёт — зелёный, со щитом и прорезью в нём.

Я думал, я уже никогда не увижу его нигде, кроме фильмов про Гражданскую войну, но пулемёт «Максим» зарокотал, поливая светящимся Цигмой свинцом моё войско. Сосатели моей армии стреляли на бегу, но пулемётный расчёт плотно залёг за щитком, а первые ряды моего воинства уже обращались в Цигму, растворяясь прямо на глазах. И я вскочил на припаркованное авто, старый «Фольксваген», и направил револьвер. И точный выстрел тут же приблизил мне картинку трёхкратно. Мог ли револьвер попасть с двухсот шагов в смотровую щель без такой особенности — вряд ли, но я должен был попробовать.

Большой палец взвёл курок, а указательный нажал на спуск на выдохе, и револьвер выстрелил. Пулемётный щит дрогнул, а в металле оказалась светящаяся дыра, словно стреляли из противотанкового. А за щитом уже растворялся один из расчёта. И в голову пришло осознание, что не важно, из чего ты стреляешь тут, важно, кто ты и какая у тебя сила. Что было ещё одним подтверждением, что всё, что было тут, не было реальным. Хотя, если верить Морфиусу из «художественного» фильма «Матрица»: «Что такое реальность? Мозг не может жить без тела! Умрёшь тут — умрёшь в реальности!»

И второй стрелок уже был за пулемётом и даже начал пальбу, но толпа уже перелезала через камни его блокпоста и рвала его на Цигму.

Я не спешил. Во-первых, где-то внутри должен был быть Барон Мейновер, а во-вторых, не зря же трубили в рог, значит кого-то сюда им звали. Местный спецназ может?

И когда толпа ворвалась в здание, в окнах второго этажа появились стрелки. Был ли это полноценный второй этаж или это просто была лестница, ведущая вдоль витражей, было не столь важно. Они целились в толпу, они целились в меня, они целились в Ямомото, который занимался тем, что то и дело хлопал тлю и сосателей плоской стороной сабли по задницам, чтобы они атаковали театр, а не жрали Цигму, которой вылилось у подножья театра с небольшое парящее светлым озеро.

Идя к зданию, я поднял револьвер и выстрелил в одного из стрелков, и револьвер оказал то же самое воздействие: тело стрелка унесло внутрь, словно калибр у револьвера был с мой кулак.

Стреляя каждый раз, когда в меня целились, я достиг блокпоста. Он весь парил Цигмой. Почему в такие минуты мне всегда вспоминается выступление молодой Аллы, с песней про Айсберг? Спрятав пистолет в кобуру, я потянулся к «Максиму». Пулемёт был на колёсиках и со пробитым щитом, и в реальности был тяжёл, как полноценный человек. И я взял его за ручку колёсного щитка, покатил его внутрь.

Ямомото зашёл в здание следом за мной.

Тут внутри всё было залито парящей Цигмой. А на втором этаже был слышен бой. Тля сражалась молча, экономя внутреннюю энергию, а вот сосатели противника рычали и матерились, но накормленных и вооружённых рабов было не остановить.

— Надо занять оборону, — выдал Ямомото. — Чтобы в спину не зашли.

— Хорошо, — поставил я пулемёт на пол, понимая, что Барона именно тут нет. — Выстави расчёт на входе. Пленных сосателей и тлю собрать в большом зале. Цигму с улицы собрать в канистры, они где-то тут должны быть.

— Осс! — выдал Ямомото.

— Большой полосатый жук… — проговорил я себе под нос и пошёл осматривать театр.

Театр драмы внутри оказался не таким уж и большим, как казался снаружи. Белокаменный фасад с колоннами обманывал — за ним скрывалось обычное здание советской постройки: узкие коридоры, низкие потолки, линолеум на полу, местами вздувшийся и почерневший.

Первое, что бросилось в глаза, — это запах. Не Цигмы. Цигма пахнет приторно, как перегретый сахар с ментолом. А тут пахло иначе: сыростью, будто где-то в подвале прорвало трубу и вода стояла там годами. Ну, теперь понятно, почему именно это место полюбила многорукая сколопендра.

Я прошёл через фойе, наблюдая там пустые гардеробные стойки, с погнутыми вешалками. Рамы зеркал в полный рост присутствовали, но без самих зеркал. Главный зал же, где собирали защитников театра, был огромным. Была сцена с красными шторами, на которой стоял трон, сложенный из камня, — широкий но невысокий, словно для пятиметровой задницы. И занавес, да ряды погрызенных кресел. Вражескую тлю и вражеских сосателей уже распологали на них, подгоняя прикладами, и холодным и дробящим оружием.

Я обошёл сцену, найдя за кулисами гримёрки — узкие комнаты с пустыми зеркалами и негорящими лампами.

И тут ко мне подошёл мой переводчик.

— Я допросил сосателей: запасы в подвале, а ключ от замка у Барона, который в отъезде и скоро должен быть, — произнёс он, заглядывая мне через плечо.

— Скоро — это когда? — спросил я.

— Э, нижайший, у нас это у хозяев не спрашивают, у нас за это голову рубят.

— Резонно, — заключил я. — Найди провожатого, я хочу взглянуть на склад.

Подвал был в конце коридора, за обшарпанной дверью. Оббитая жестянкой дверь только казалась ветхой: я ощущал от неё недюжиные запасы Цигмы. И что-то мне говорило, что взламывать навесной замок себе дороже — это как выбивать плечом закрытые двери в кишлаках. Что если ломать, то этот навесной замок рванёт так, что здание сложится.

— Пойдём, переводить будешь! — проговорил я, идя обратно на сцену. И, поднявшись на неё, я сел на огромный трон. Ощущая себя маленьким в сравнении с такой серьёзной табуреткой.

Они взирали на меня со страхом и интересом. Дворцовые перевороты в Аду — штука частая, и я для них был очередной соискатель должности.

И я говорил для голой «окровавленной» Цигмой толпы, а переводчик переводил на их матерный язык — именно на нём общались тут. И в этой речи из ключевого