Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Я откинулся на спинку стула. За окном кто-то проехал в санях, полозья проскрипели и затихли за углом.

— Погодите, Сергей Сергеевич, не нагнетайте. Кто нам нужен по бумаге?

— Агроном, — сказал Панфилов без запинки, будто читал. — Казначей. Двое от думы. И помещик, а лучше двое, из соседних уездов, чтобы у нас тут своих счетов не было.

— Агроном в уезде есть?

— Нет агронома. Есть землемер Ляпин, — Панфилов поморщился. — Он по части хлеба мало смыслит, зато бумагу знает и в Саратове никого не боится.

— Вот его и посадим временно, — сказал я и придвинул к исправнику чистый лист. — Пишите, Сергей Сергеевич.

— Я?

— Вы председатель. Вам и писать.

Панфилов взял перо, обмакнул, подержал над чернильницей и посмотрел на меня так, будто я просил его подписать признание.

— Роман Сергеевич, людей не спросясь в бумагу вписывать нельзя. Казначей мне еще вчера говорил, что у него отчеты за год не сведены. Гласные от думы — купцы, у них лавки; Толмачев и тот на месте сидит через день. А помещиков я и знать не знаю, оне ж не из нашего уезда.

— То не беда. Напишем не «утвержден», а «временно исполняет обязанности». Пока в Саратове не утвердят состав, всякий будет сидеть на своем месте по моей бумаге, а ежели через месяц окажется, что не тянет, так мы его заменим и напишем причину.

Панфилов опустил перо.

— Заменим, — повторил он. — А человек уже будет опозорен. Вы, Роман Сергеевич, в столицах может привыкли, что должность — это бумажка. А у нас тут ежели человека поставили и сняли, так об этом будут говорить до Покрова.

— А ежели мы до среды никого не поставим, говорить будут не об их репутации, а о том, что государь дал волю, а на деле ничего нет, — сказал я. — И тогда не плотники с биндюжниками сойдутся, а пол уезда меж собой передерется.

Он посидел еще немного, глядя в лист, и я видел, что он прикидывает не доводы, а людей: кто обидится, кто согласится, кого надо позвать первым, чтобы остальные не оскорбились. Это было то, чего у меня не было, и чему я в этом времени еще только учился.

— Первым позову Толмачева, — сказал он наконец. — Он голова, его слово в думе весит. За ним казначея. Агрономом впишим Ляпина, но завтра же отпишем в Саратов, чтобы прислали настоящего, а Ляпин пока посидит за столом и бумагу свезет. Помещиков я сам поеду просить в Петровский уезд. С тамошним исправником у меня отношения хорошие, посоветует дельных, кто не откажется.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Заседание завтра, в девять.

— В девять не соберемся. Купцы в девять в лавках.

— В десять.

— В десять можно, — согласился Панфилов и начал писать.

Я смотрел, как на листе появляются строки. Панфилов, председатель, в. и.о. Голубев — казначей, в. и.о. Ляпин — агроном, в. и.о. гласных от думы — Толмачев и Рыбников, в. и. о… И пустая строка для помещиков, которых он найдет в Петровском уезде. Против каждой фамилии писарь по моему указанию поставил в скобках одно и то же слово: временно.

— Не по-людски это, — сказал Панфилов, ставя точку.

— Не по-людски, Сергей Сергеевич, было бы месяц ждать, — ответил я. — За месяц нам тут такое устроят, что и комиссия не разберет. Пусть лучше человек неделю посидит и покажет, на что годен. Не справится — снимем тихо, без позора: скажем, что был временно и ушел по делам. А справится — так и останется, глядишь, еще и рад будет.

Панфилов хмыкнул и впервые за вечер усмехнулся.

— А ежели справится так, что его потом не снять?

— Если дело хорошо справит, тогда я первый за него буду держаться.

Он посмотрел на меня внимательно, будто проверял, не шучу ли, и кивнул.

Домой я шел уже в одиннадцатом часу. Снег скрипел под сапогами так громко, что я слышал каждый шаг, и от этого на душе становилось спокойнее.

Я шел и перебирал в уме, что вышло за день. Сказал речь, которую готовил всю ночь, и чуть не получил за нее бунт. Записал в тетрадь три артели и не записал четвертую. Собрал комиссию, которой еще утром не существовало, поставив в нее людей, которых никто не спрашивал. И весь день я не сказал ничего нового, чего не написал бы месяц назад в Петербурге, а только объяснял одно и то же на разные голоса: бурлаку, плотнику, биндюжнику, исправнику и писарю. Похоже, это становится нормой. Нудной, тяжелой, но очень необходимой — объяснить столь разным людям то, что сам писал на бумаге.

И тут я подумал, что кое-что мы серьезно не учли, когда с великим князем делили уезды. В следующий уезд я приеду не с речью. Сперва нужно будет создать комиссию и управы, хотя бы предварительно, на бумаге расписать людей да сказать им об этом, а уж потом выходить на площадь и читать указы. Объявлять закон там, где еще некому разобрать первую же ссору, значит своими руками поднимать ту самую толпу, ради усмирения которой я нынче стрелял в воздух.

Порядок должен быть обратный тому, что я делал. Сперва орган, потом озвучивание закона. Так будет правильнее.

14 февраля 1860 года

Дубовка

Мороз к полудню стал сухим и колючим, и над Волгой держалось марево, словно над раскаленной плитой. В участке за ночь выстудило караулку; в кабинете у Губина печь топили в шесть утра, а к двенадцати часам железная дверца снова отдавала холодом. Капитан сидел в сюртуке, мундир висел на спинке стула. Со вчерашнего объявления на площади он спал часа четыре, не больше, и от недосыпа у него слезились глаза.

На столе лежал вчерашний лист с фамилиями: против Мосолова два крестика, против Кулыгина вопросительный знак. Рядом стояла жестяная кружка с чаем, вторая после пробуждения. Чай он пил и вкуса не чувствовал.

Десятский Федот вошел, стуча сапогами, и остановился у порога.