Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Губин всю ночь был на ногах. Он объехал город в санях дважды, проверяя, как идет усмирение разошедшейся от хмельного и небывалой новости толпы.

Уже под утро, когда мороз стал сухим и колючим, а над Волгой начала подниматься серая мгла, он вернулся в участок, снял шапку и долго отряхивал ее, стуча о колено. Первый накал мужиков удалось сбить. Сейчас поспать надобно, а уж потом приниматься разбирать все последствия прошедшей ночи.

* * *

Хвалынск

Первый старшина свободной артели пришел через полчаса, и это был плотник. Тот самый сухой мужик в опрятном полушубке, с ним двое, оба в новых рукавицах, оба сняли шапки на пороге, будто вошли не в полицейский участок, а в церковь.

— Савелий Тимофеев, — сказал он. — Старший у плотников. Артель наша ходит от Сызрани до Астрахани, а ныне стоим здесь.

Я махнул рукой и исправников писарь, немолодой человек с косым почерком и вечным пятном на среднем пальце, придвинул к себе новую тетрадь.

— Пиши, — сказал я. — Артель плотницкая. Старший Савелий Тимофеев. Сколько вас?

— Двадцать три человека, — Савелий отвечал не сразу, а чуть подумав, будто проверял по памяти еще раз. — Из них четверо с семьями при нас, но в пай не входят.

— Сколько рук в работе?

— Девятнадцать. Остальные при хозяйстве.

— Заказ?

— Амбар на пристани у Толмачева, — Савелий кивнул в сторону, где за стенами была река. — Сруб уже поставлен, потолок кладем. И второй подряд взяли — дом рубить в Затоне, под слом. Пойдет с весны.

Писарь записал, посыпал строку песком, сдул и посмотрел на меня.

— Что писать про помещика? — спросил он тихо. — Артель от барина или от себя?

— От себя, — сказал Савелий, и в голосе его не было вызова, только твердость. — Мы по договору живем, у нас и книга своя есть, и расчет свой.

— Пиши: артель вольная, — сказал я. — Старший выбранный. Договоры свои, заказы свои.

Савелий поглядел на меня, потом на Панфилова, будто ждал, что тот станет спорить, но капитан молчал и только крутил в пальцах карандаш.

— Стало быть, и на площади можно было так сказать, — проговорил плотник негромко.

— На площади я сказал, что к вам никого не припишут, коли сами добро не дадите, — ответил я. — А в общий учет встать надо, на случай, если у вас спор с артелью помещичьей возникнет. Кстати, у вас в артели бывшие крепостные имеются?

Савелий подумал и покачал головой.

— Нет, ваше благородие, все из свободных.

— Хорошо, — кивнул я и велел писарю это отметить.

Вторыми пришли бурлаки. Их было двое, и они вошли так, будто они не сами пришли, а их привели: седой мужик с бородой, обрезанной лопатой, и молодой за плечом. Седой назвался Игнатом Прокофьевым и сказал, что он передовщик, а старшего они еще выбирают на весну, потому что зимой ватага разбита и половина людей по деревням.

— А кто за вас отвечает ныне? — спросил Панфилов.

— Ныне я, — сказал Игнат. — По зимнему делу.

— Сколько вас?

— Сорок два человека по списку. На льду работают двадцать девять, остальные на своих дворах, ждут весны.

— Заказ?

— Кладь гоняем по льду до Толмачевых складов. Соль да железо, — Игнат подумал. — И на весну подряд у нас на сплав, но тот подряд еще не скреплен, договорились на слове.

Писарь записал, а я против слова «сплав» поставил свою пометку: договор укрепить в комиссии. Потом тоже уточнил — имеются ли у них крепостные. Вот тут оказалось, что такие есть. Пришлось отдельно записывать, кто именно из бывших крепостных входит в их артель. Сколько они потом будут выплачивать по долгу, решит уже комиссия, о чем я Игнату и сказал.

Третьими пришли биндюжники — трое, с мороза, в кожаных фартуках поверх тулупов, и старший у них был Герасим, мужик с хриплым голосом и с такой шириной в плечах, что в дверь он проходил боком.

— Девятнадцать нас, ваше благородие, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — Старший — вот, я. Заказ — дрова на складах, разгружаем баржи, что перед ледоставом прибыли. Новые заказы будут, как Волга вскроется.

— По паям делите?

— По паям.

— Хорошо. Мне нужно, чтобы в книге стояло, кто у вас старший и как делят деньги. Остальное ваше дело. И есть ли среди вас те, кто в крепости был, а с сего дня свободным стал.

Герасим глянул на своих и хмыкнул, коротко назвав имена бывших крепостных.

— А приисковые? — с интересом спросил он под конец.

— Не пришли, — ответил за меня Панфилов.

— И не придут, — уверенно заявил Герасим. — Они у подрядчика на договоре, им казна не указ.

— Значит, их запишем с пометкой, что известили, а не явились, — сказал я. — Найду их сам, когда день будет.

Когда все ушли, за окном уже стемнело, и в караулке зажгли лампу. В комнате остался запах мокрой овчины, пота и махорки.

— Трое записаны, — сказал Панфилов, глядя в тетрадь. — А толку-то, Роман Сергеевич? Двадцать три, сорок два, девятнадцать. Итого восемьдесят четыре человека, да двое старших без списка, да приисковые, которых нет. Кто всем этим будет распоряжаться?

— Артели и будут, — сказал я. — Я же не над ними начальник, я только записал, кто они есть.

— Записал, — повторил Панфилов и закрыл тетрадь ладонью, будто она могла уйти. — А ежели завтра плотники с биндюжниками не сойдутся? Вот, скажем, возьмут плотники заказ на настил, выполнят, а биндюжники по нему пройдутся до того, как плотники заказ сдали, и сломают доску-другую. Кто их судить меж собой будет?

— Уездная комиссия, — сказал я.

Панфилов посмотрел на меня, потом на тетрадь под своей ладонью, и медленно руку снял.

— Так ее же пока нет, Роман Сергеевич.

— А вы на что? — удивился я.

— Один человек — разве ж это комиссия? — он развел руками, и