Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин

Когда пришла моя с Агатой очередь, а я сказал ей остаться с Вирром, какая-то тетка попыталась подскочить к ней и оттащить к рубцу. Но я просто походя сломал ей руку, сказав погромче, что буду отдавать норму за троих, и от нее и меня отстали.

На этот раз рядом со мной подавал Дух в рубец широкий седоватый мужик с руками кузнеца. Обожженные до локтя, без следа волос и с плоскими ногтями — я видел такое во Вратах Морского Дьявола, и не раз. Подавал Дух он медленно, тяжело, и, кажется, злился.

— Сердце недогрето, — сказал он мне, не поворачивая головы. — Слышишь, как берет? Рывками. Нужно было делиться на смены по три-четыре часа и человек по двести пятьдесят — триста. Тогда нагрузка на каждого была бы ниже, но сердце работало бы стабильнее.

Сам я подавал ровно, без рывков, потому что до моего предела было еще очень и очень далеко, хотя действительно втрое превышал среднюю норму с человека.

— Ровно льешь, — сказал кузнец через час. — Ты чисто по боям или в мирное время тоже чем-то занимался?

— Ровно и много, — тут же отозвался Игорь, тот доброволец, который спрашивал про цену рубца, тоже попавший в мою смену вместе с частью других добровольцев. — Червин, — и фамилию мою уже где-то выяснить успел… — ты им скажи, чтобы тебе два гражданства потом дали!

Он загоготал. Сосед снизу от него, молодой, с перебитым носом, явно ощупал меня в этот момент восприятием.

— Ты вроде Сфера, парень, — сказал он негромко, вроде бы самому себе, — а Эфира что-то не видно.

— Не спрашивай, — оборвал его резко.

— Я и не спрашиваю.

Молодой отвернулся к рубцу, и разговор на том кончился. Я еще какое-то время прикидывал, скольким из двух тысяч хватило любопытства пощупать меня восприятием.

Сфера, которая льет в рубец чистый Дух, для внимательного человека обернется большой загадкой. Конечно, загадок на этом корабле хватало и без меня, но спрашивать здесь было не принято. А вот смотреть никто не запрещал.

Ярусом выше Игоря висел невысокий лысый мужик. Голос его разносился на весь трюм, причем, кажется, даже без усиления Духом. Вирр в отсеке, пожалуй, слышал каждое слово. Игорь наконец выдохся, но лысый тишины у рубца не потерпел.

— Вез я как-то обоз с золотом, — сообщил он всем сразу. — Три телеги, на каждой — сундук с печатью рода.

Дальше пошло про перевал. Про дождь, который лил трое суток. Про возницу, чья жена гадала на бобах и нагадала засаду. Я лил Дух в металл и слушал вполуха. Рассказывал он, надо признать, складно, а заняться у рубца все равно было нечем.

— Ну и на перевале засада, — продолжал лысый. — Человек двадцать, все в масках. А я открываю ближний сундук и сыплю им соль под ноги!

Люди слушали, посмеивались и кивали. Кто-то даже хлопнул себя по колену. Никого не заботило, что соль пять минут назад была золотом. Игорь смеялся громче всех. М-да. Вот что значит талант рассказчика.

* * *

Моя вторая смена прошла так же, как первая, и третья тоже. После десятой я перестал считать их по одной. Два часа в сутки, сто шестьдесят человек ярусами вокруг штыря, все то же место у меня под ладонями, где металл был чуть глаже остального. Находил я его даже вслепую.

Дня и ночи в трюме не существовало. Время считали сменами. Довольно быстро я стал узнавать соседей по подаче, еще не видя лиц.

Кузнец гнал Дух тяжело, с натугой, и злился на рубец за каждый рывок. Игорь лил толчками, а между ними успевал сказать десяток слов. Лысый рассказчик, при всей своей болтовне, подавал чище многих.

Смены я приспособил под себя. Норму за троих можно было отдать за первые полчаса. Остальные полтора я учился гнать Дух тонкой струей — такой, чтобы рубец ее едва чувствовал.

Тонкая струя давалась сложнее удара. Для удара хватало воли и упрямства. Струе нужно было внимание, и к концу двух часов у меня от этого внимания ныло за глазами.

В промежутках между сменами я собирал Единый, а потом распускал его. Снова собирал и снова распускал, сидя у решетки отсека. Вирр лежал головой ко мне и не двигался.

Собирался Единый теперь быстрее, чем на острове Черной Кости. И для его сохранения в теле больше не нужно было держать концентрацию, что, видимо, стало следствием открытия одиннадцатой Чары.

Фома появлялся то и дело, и, похоже, бесить меня ему становилось все менее и менее интересно, потому что я никак на это не реагировал. Так что он начал просто глядеть по сторонам, изучая других пассажиров этого корабля.

На одной из моих смен повис под самым потолком, над верхним ярусом. Оттуда до рубца было далеко. Поглядел на лысого с высоты.

— Врет он красиво. Болтуны всегда умирают первыми.

Это был первый раз, когда он не попытался съязвить что-то в мой адрес.

Я не ответил, только посмотрел на лысого, который рассказывал уже про другой обоз. На его руки, подававшие Дух. Фома пропал, не дождавшись даже взгляда.

После смены кузнец не полетел вниз со всеми. Подождал, пока я отлеплю ладони от металла, и пошел за мной через трюм. Куда иду, он не спросил. Шел молча, разминая пальцы. Глядел на Крушитель у меня за плечом, который я не собирался оставлять даже на минуту в этой толпе уголовников.

— Борис! — крикнул сзади лысый, уже с пола. — Ты куда?

Борис не оглянулся и не ответил. Я впервые за все смены услышал его имя.

Крушитель снял с плеча у самой решетки и поставил на обух. Держать его на весу даже на отдыхе было бы, пожалуй, хвастовством. Борис обошел секиру, не притрагиваясь. Глядел так долго, что Вирр за решеткой поднял голову.

— Чья работа? — спросил он наконец.

Первый вопрос за весь полет, который задали, скажем так, не по правилам трюма. Из личного интереса.

— Не моя, если ты об этом. Старая. Родовая, ей шестьсот лет.

— Можно?

— Только не уноси никуда, — хмыкнул я.

— Такое унесешь…

Он присел. Взялся за обух двумя руками, повел ладонями по металлу. Постучал ногтем по месяцу, послушал, постучал еще раз. Вирр за решеткой тоже слушал.

— Обух перетяжелен, — пробормотал он. — Килограммов на пятьдесят, не меньше. Мастер хотел уравновесить месяц и навесил железа с другой стороны.

— А надо