Медоед 13 - Макс Гудвин

— Молох неуязвим почти. И всегда голоден.

— Ясно, — произнёс я. — Только фольклор, и никакой конкретики.

В любом случае нам держать позиции до прихода Осьминога минимум трое суток.

— Ямамото, обеспечить свободными силами сбор доступной Цигмы!

— Хай! — было мне ответом.

И через пяток минут начала появляться наша тля, которая руками в бутылки запихивала, словно жидкую кашу, эту Цигму. Начали они с холла, постепенно очищая пространство. Но такими темпами они не справятся и за месяц не то что с улицей — с холлом, который в сравнении был кратно меньше.

— Переводчик ко мне! — приказал я.

И он подполз ко мне на ступени, тоже пригибаясь, как и я. Видимо, находиться выше начальника было смертельно опасно.

— Да, нижайший?

— Если я это понимаю, что это привлечёт Молоха, значит, и Мейновер это понимает?

— Скорее всего, — закивал переводчик.

— Что сделает Барон, если он уверен, что скоро придёт Молох?

— Известно что. Сбежит! — усмехнулся он.

— Бля, а мы почему не бежим тогда? — спросил я.

— Бегство от господина — верная гибель! От рук господина.

— А Молох не верная? — уточнил я.

— У нас господин есть, чтобы такие вещи решать! — заулыбался переводчик.

— Тот Молох хоть разговаривает? С ним договориться можно?

— Я слышал один раз, что где-то далеко отсюда кто-то договорился с Молохом, и Молох примкнул к его воинству, но он был из демонической знати.

— Понято, — произнёс я, жестом отправляя переводчика вниз.

Мои черти ждут одного из двух: либо что меня убьют, либо что я прикажу отступить с театра драмы. Барон, скорее всего, уже отступил, сам, а чертей своих оставил меня караулить. Чертей он не жалеет. И мне отступать самому — такое себе, потому как потом снова придётся штурмовать сие здание, но позже.

Вывод напрашивался сам собой: отойти самому, оставив оборонять Цигму сосателей и Ямамото.

— Дипломата ко мне! — прокричал я.

И эта команда прокатилась по зданию, но уже с матом.

Вскоре и Дипломат был доставлен ко мне. У него был старенький АКС, а белая майка была пропитана Цигмой. Видать, ранение словил в бою.

— Как Мейновер говорил через тебя? — спросил я.

— Он просто вселялся в мою голову, нижайший, — произнёс Дипломат.

— Мне нужно видеть его, как он выглядит! — потребовал я.

— Так сейчас. Слеплю, я его хорошо помню, я сейчас, — выдал он и, сбегав на первый этаж, вернулся с облаком Цигмы. — Вам только лицо или в миниатюре?

— Ты точно — точно слепишь? — спросил я, понимая, что сейчас чертяка сейчас будет лепить мне из Цигмы образ Барона.

— Обижаешь, нижайший.

С этими словами он принялся лепить. Он ваял прямо передо мной, пальцами и даже дул на белое облако, делая его цветным. И вот передо мной было очертание упитанного лица.

— Могу чуть поживее сделать, — предложил Дипломат.

— Ты где так научился с этим работать? — спросил я.

— Давно занимаюсь. До сосателя я тлёй-скульптором был… Умер от неудачной любви, меня…

— Замолчи, — попросил я. — Делай его «живым».

И пальцы чёрта, словно руки Чумака с экрана телевизора, скользили мимо дымки, а получившееся лицо начало хмуриться, губы шевелиться. И в какой-то момент оно открылось, как четырёхлепестковый цветок, только внутри вместо пестиков и тычинок были зубы с глоткой, полной голодных пиявок.

— Я понял. Спасибо, — и только я это сказал, как произошла вспышка, и меня ослепило и оглушило, а внутри возникла тоска и печаль, а всё, что я напридумывал, показалось бессмысленным.

Дипломат же вообще упал на лестницу и закрыл глаза и уши руками, из-под которых струилась свежая Цигма.

— Нижайший, бля! — закричал Переводчик. — Нижайший, не говори это слово, заменяй на «злодарю» или «ненависть». Ты ж сытый, ты нас всех убить можешь.

— Одним словом? — не понял я.

— Это не слово, это молитва. О спасении души. Она открывает врата к высоким вибрациям. Нам повезло, что тут столько Цигмы, иначе бы беда неотвратимая была бы.

— Занятно, — выдал я.

И, закрыв глаза, представил Мейновера, воззвав к Следопыту внутри меня. А когда увидел маячок вдали, скомандовал:

— Ямамото, держать позицию до моего возвращения или до прибытия от меня человека с именем Осьминог!

— Осс! — донеслось до меня.

Я же встал и, спустившись, вышел через дымку на улицу и в этой же дымке пошёл на свет маячка. Думая о том, что, надо же, простые слова тут имеют силу. Что же мешает, например, тле их произнести, когда к ней черти приходят за Цигмой? Совершив таким образом суицид в мире суицида. Примерно так, как я контузил своего дипломата.

Я шёл сквозь плотный туман Цигмы, и по мне не стреляли. Было ощущение, что противник отступил, но я чувствовал, что в зданиях напротив театра сидит по меньшей мере пара рот вооружённых чертей-сосателей. Почему не атакуют? Потому что начальник убыл, а Цигмы столько, что не выпьешь за всё послесмертие.

Туман из полезной субстанции распространился на многие десятки метров. Цигму словно тянуло к земле, и я отдалился от Театра и позиций противника, постоянно смотря Следопытом, не делась ли куда-то демоническая знатная тварь.

И тут мне навстречу вышла маленькая черноволосая девочка. Бледная кожа, босые стопы, белое одеяние до колен и взгляд, который смотрел из-под прямых чёрных волос до пояса. На вид ей было лет девять. Самоубийца? Или рождённое в Аду чьё-то дитя?

— Привет, ты как тут оказалась? — спросил я.

И голова девочки дрогнула, поднимаясь, наклонившись в бок, словно она была птицей.

— Мне страшно, я совсем одна, я ищу маму! Ты видел мою маму? — на надрыве и слабенько произнесла она.

Тля так не может, могут черти, но черти все как на подбор мужчины, по крайней мере мне такие только попадались…

— Ты не одна. Ты встретила меня, — произнёс я. — Кто ты?

— Они сказали, что я вкусная, они сказали, что меня будет приятно есть… — выдала девочка.

Мало ли что обитает в аду, в столь депрессивном месте, но надо держать себя в руках.

— Кто? — спросил я.

— Они, — ответила она.

—