Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

— Первый месяц покажет, — ответил я. — Кузнеца в кузнице видно через день. И еще вот что, господа: в списке должна быть графа, что человек умеет делать сам, без подсказки. Не то, на что у него бумага об образовании имеется, а то, что он в своей деревне делает. У нас в иных деревнях печников нет, а печи кладут так, что любо дорого посмотреть.

Толмачев крякнул и посмотрел на меня с неожиданным интересом.

— Это верно. У нас в слободе один сапожник так сапоги тачает, что купцы из Саратова заказывают, а он числится при конюшне.

— Вот таких и надобно в первую голову, — сказал я. — Они и артель соберут, и других научат.

Потом мы взялись за список артелей. Тут я велел писать не то, что мы думаем, а то, что в уезде уже есть. Толмачев с Рыбниковым называли, Панфилов поправлял, Ляпин смотрел по плану уезда, где какие промыслы, а Петр Петрович запись вел.

Вышло так: земледельческая артель, плотницкая, бурлацкая, биндюжная, приисковая, рыбная, мельничная, лесопильная, кузнечная, шорная, гончарная, портняжная, печная. Отдельно Толмачев сказал про консервную, где солят и коптят рыбу для армии и флота, и я велел поставить ее в список первой строкой, потому что заказы туда пойдут от казны, а казна платит вернее купца.

— А бабы? — спросил Рыбников.

— Что бабы?

— Бабы в артель пойдут?

— В консервную пойдут, — сказал Толмачев. — У нас на посолке бабы и стоят.

— Коли сами захотят, — поправил я. — На них дом держится, а потому, если остальная семья согласна ее долю выплачивать, то женщина имеет право в артель не вступать.

Этот момент кстати мы подробно с тем же Самариным не обсуждали. Вообще как оказалось хоть крепостными числились все крестьяне в семье, но оброк или барщину отдавали лишь взрослые до определенного возраста. Вот на них-то по моей реформе и вешался долг. Со стариков и детей до 17 лет выкуп не требовался.

— А так, можно портняжную артель под них создать, или огородную, коли нужда в такой будет. Пишите отдельной строкой, чтобы после не спорили, будто женщин некуда девать, — сказал я.

К концу списка лист исписался почти весь, и писарь переписывал его набело, а Голубев уже не вздыхал, а смотрел в него через очки и что-то считал на пальцах.

— Это сколько же рук выходит? — сказал он. — Ежели всех, кого мы запишем, разобрать по этим артелям, то у нас в уезде не останется ни одного человека без дела.

— В том и смысл, — кивнул я.

— А ежели артелей не хватит?

— Значит, тогда будем придумывать новые, чтобы людей к делу приставить. Или объединять несколько под одну руку.

Панфилов все это время сидел молча, а тут посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который предлагает переплыть Волгу в декабре.

— Роман Сергеевич, это на месяц работы. А то и на два.

— Пусть так, — согласился я. — Зато через два месяца у нас будет не уезд, в котором никто не знает, чего от него хотят, а книга, где против каждого двора стоит, что люди в этом дворе умеют, и куда они хотят идти. По этой книге мы соберем артели и раздадим их помещикам, и всякий помещик получит не стадо, а работников, которые сами выбрали, куда идут.

— А покуда мы ее собираем, — стал возражать Панфилов, — мужик без дела будет сидеть и думать, что его обманули.

— Не будет. Как только управа встанет, она же и начнет опрос. Тут же, на сходе, чтобы человек уходил с мыслью, что его записали в работу, а не в недоимку.

Толмачев поднялся, снял шубу с плеч и повесил ее на гвоздь у печи.

— Это можно, — сказал он. — Ежели так, то это можно.

Я смотрел, как писарь выводит набело графы, и думал о том, что вся моя реформа в Петербурге была шестью главами и расчетом по губернии, а здесь она сведется вот к этим листам: кто что умеет, куда хочет и кто за это ответит. Вчера я объяснял уезду закон. Теперь надобно было узнать уезд, чтобы закон было к чему приставить.

П. С. Буду рад вашим лайкам) добьем до 300 и тогда в субботу допглава!)

16 февраля 1860 года

Хвалынск

Дело с внедрением реформы постепенно входило в рабочее русло. А сегодня еще и Панфилов должен приехать из Петровского уезда с дворянами, которые будут вести контроль по месту. Как они прибудут, введу их в курс дела, посмотрю, как себя вести будут, и можно уже писать в Саратов.

Но первой новостью сегодня для меня стало не возвращение исправника, а письмо от Юрия Федоровича. Когда Тихон принес мне плотный конверт, подписанный мелким ровным почерком, я испытал укол совести. Ведь договаривались мы с Самариным, что будем поддерживать связь и отпишем друг другу о том, как у нас выступление прошло. Но нет, я так замотался с приемом артельных старшин, а затем доведением до старост деревень, как именно вижу работу волостной управы, что совсем забыл об этом.

Поблагодарив Тихона, я вскрыл конверт и вчитался в строки.

'Милостивый государь Роман Сергеевич.

Пишу вам коротко, как мы о том и уговаривались.

В Дубовском уезде комиссия собрана и действует. Присутствие открыто, книги заведены, волостные управы начаты по тем же правилам, что мы с вами писали: сход выбирает голову и писаря, выбор временный, до утверждения из губернии. Работы много, людей мало, но дело идет.

Однако же не все прошло у нас гладко. После оглашения указов Сената в Дубовке ночь была беспокойная. Толпа приходила к моему дому, кричала, что выкуп будут брать за всякую душу, и требовала немедленных ответов. Кончилось тем, что городовые с матросами разогнали толпу, зачинщиков взяли, а к утру все стихло. В бунт не переросло, до крови не дошло, но и до спокойствия далеко. Слух тот, как я понимаю, пустили дворовые люди двух помещиков, но до суда дело не дошло.

Еще одно обстоятельство, которого я вам в письме не объясню. Помещик, который на собрании у предводителя громче всех говорил, что его разоряют, а реформу называл грабежом, на днях внес