Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин
В остальном внедрение идет по плану. К посевной, даст бог, управимся, ежели в других уездах пойдет так же.
Напишите, как у вас. Жду ответа и надеюсь, что в вашем уезде столь острых событий не протекало.
С глубоким почтением, ваш покорный слуга, Юрий Федорович Самарин'.
Я дочитал, отложил лист и взял чашку с чаем, что налила мне хозяйка дома. Он успел остыть, но я не обращал на то внимания.
Про беспорядки Юрий Федорович написал без подробностей. Впрочем, думаю, я и сам бы не стал их расписывать. Чем страшнее было, тем короче потом выходит.
А вот сведения про взнос в две тысячи двести рублей серебром интересные. Сумма это не малая, так еще и дана помещиком, который сначала кричал, что его разоряют, а потом вдруг раскошелился на содержание чужих людей, без которых реформа в уезде встанет. И упоминание, что ночные беспорядки из-за слухов, которые распускали дворовые слуги, наводит меня на очень интересные мысли. В Дубовке исправником Губин служит, которого я прекрасно знаю. Это человек хитрый и докопаться до сути способен легко. Как и шантажом не брезгует, чтобы пользу себе приобрести. Мог он узнать, что именно этот помещик своих слуг подослал слух распускать, а потом надавил на него, что посадит за такое действо? Легко! Почему деньги на содержание агронома и казначея выбил, а не себе в карман? Тоже понятно. Василий Емельянович за длинным рублем не гонится, ему статус и власть подавай. И как капитан-исправник он председателем уездной комиссии в Дубовке назначен. И вот — он выбивает деньги на содержание агронома и казначея. И такие, что можно доброго работника нанять, который со всем усердием будет обязанности свои исполнять. И тогда комиссию в Дубовке в пример иным будут показывать, и имя самого Губина в губернии станет на слуху, а там и до губернатора легко дойти и себе что попросить за такое радение. Василий Емельянович мастак наперед смотреть.
Я сложил письмо, потом развернул и прочел еще раз, уже не цепляясь за строки, а проверяя, что запомнил.
Надо же. У нас тут ночью беспорядков не было, ну так и противодействия от помещиков мы не видим. А вот в Дубовке те сразу начали гадить по мелкому. Хорошо хоть не всем уездом. Полагаю, в тех местах, где мужик барщиной отрабатывает, а не оброком, еще сильнее сопротивление помещиков будет. И как тогда нам быть, чтобы их настроения изменить?
Я отодвинул чашку и придвинул к себе чистый лист. Надо подумать, что в ответ Юрию Федоровичу написать. Не только описать все наши события, но и мысли пересказать, какие у меня возникли.
Я обмакнул перо, стряхнул лишнее и вывел первую строку.
'Милостивый государь Юрий Федорович.
Отвечаю в тот же день, как получил ваше письмо, покуда все свежо в памяти и покуда меня не позвали по какому-нибудь срочному делу, каких всегда хватает, стоит новое начать.
В Хвалынске комиссия учреждена. Покуда временно, до утверждения из Саратова, и я велел против каждой фамилии в списке так и писать: временно исполняющий обязанности. Жалованья я никому не положил: сами знаете, что оно будет идти из тех денег, по которым артели станут отчитываться, а размер того сбора пока нам неведом. Но вот идея, что некоторые сознательные помещики могут внести деньги из собственных средств на это дело, меня заинтересовала. Считаю, можно попробовать ввести это во всех уездах. А жертвующим сделать поблажку какую — например, дать право первого выбора артелей под свою руку'.
Тут я остановился. А ведь и верно. Дельная мысль. Пожалуй, стоит ей поделиться и с Панфиловым, и потом остальным членам нашей комиссии по реформе озвучить. Размяв пальцы, я продолжил писать.
'Волостные управы начаты. Разослали приказ по волостям: собрать сходы и выбрать временных голов и писарей, среди своих. В приказе написано и то, что голова временный, до утверждения комиссией, чтобы и дело было начато, и снять можно было того, кто не справляется. Списки крепостных с их умениями пополняются. Против каждого двора ставим, кто в доме живет, что умеет и в какую артель хочет, с подписью или крестом, коли неграмотен. По уезду таких душ до десяти тысяч, и растянуться эта работа может на два месяца, если не поторапливать никого. Но на то и комиссия есть — чтобы управы шевелились и не затягивали.
Волнений, каких вы описали, у нас не было. Но без шума не обошлось, и не там, где я ждал. Не крестьяне зашумели или помещики, а вольные артели: бурлаки, плотники, биндюжники. Как услышали, что артелью будет руководить помещик или приказчик от казны, так решили, что им тоже приставят начальника, и на площади начали кричать, что чужого старшего не признают и работать не станут. Еще немного, и я бы получил бунт от людей, которых освобождать было не от кого: они и до указа жили сами по себе, на договорах и паях.
Я объяснил им, что в книгу пойдут только их имена, паи и старший, а кого брать в лямку или в сруб, решают они сами, и что комиссия им не начальник, а третейский судья, чтобы споры с иными артелями разрешать. Разошлись мирно, старшие пришли в присутствие, и я записал три артели.
Отсюда главное, что я вынес и о чем прошу вас подумать вместе со мной.
В Хвалынске я сперва вышел на площадь с указами, а комиссию собрал на другой день. И заплатил я за это тем, что посреди речи достал револьвер и выстрелил в воздух, иначе бы меня не дослушали. Как я понял, в Дубовке у вас вышло то же самое — сначала зачитали указ, а уж потом комиссию собрали. И получили в итоге беспокойную ночь, потому что указ озвучен, а конкретных шагов, как его воплощать, никто не услышал.
Вывод я для себя сделал такой: в следующий уезд надобно приходить не с речью. Сперва приезжаем и собираем комиссию, хотя