Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

— Кто вы такие? — снова бросил ему в спину шепотом.

Он ответил не сразу, шагов через десять, и в стену перед собой:

— Мы зовем себя Старая присяга. Не Коллегии. Присяга наша тому порядку, который был до нее, и при котором люди вроде тебя стояли за Империю.

Понятно. На планете, где каждый второй старик помнил Ясеневых живыми, кто-то из этих стариков, видимо, не просто помнил, а прятал тех, кого не дорезали.

— Кто ударил из-под мостовой? И откуда вы знали, что я пойму, что это?

— Свои ударили. Остальное скажут старшие, не я.

Он прибавил шагу, и ответы на этом кончились.

Тоннель пошел вверх, вода стала по щиколотку, а потом ушла совсем. Под ногами лег сухой камень, сапоги перестали хлюпать, и свод поднялся так, что я выпрямился впервые за полчаса. Сухая труба, как проводник и говорил. Воды в ней не было, видимо, много лет: стены покрылись белыми потеками.

По нити от Агаты пришел очередной вопрос: «Кто он? Бояться?»

«Не знаю. Пока нет», — ответил ей, не поворачивая головы, потому что она и так шла в шаге за мной и чувствовала каждое мое движение.

Она кивнула мне в спину. Я почувствовал это по тому, как нить дрогнула. Вытер мокрую ладонь о бок, и через секунду восприятие показало за спиной то же движение: Агата вытерла о бок свою.

Проводник остановился у глухой стены. Та же кладка, что и всюду, но духовное зрение показывало за ней пустоту и железо. Он приложил ладонь к камню, и в кладке открылась железная низкая дверь на петлях. Из-за нее на сухой пол трубы легла полоса света.

Он пригнулся и шагнул в проем первым. Я протиснулся с большим трудом.

За дверью был подвал. Длинный, сухой, со сводом в два моих роста, и лампы горели в нем по стенам через каждые десять шагов, так что после трубы свет резанул по глазам.

У дальней стены был стол, за которым сидел старик. Вдоль стен, на лавках и просто на полу, расположилось еще человек десять, и все они повернули головы к двери разом.

Я вошел, пригнувшись, и выпрямился уже внутри. Агата вошла за мной и осталась чуть позади.

Духовное зрение бросил по подвалу еще с порога. Десять человек со стариком, у большинства Дух слабый, лишь у двоих или троих покрепче. Но у старика за столом и у женщины, стоявшей у стены справа от него, было то, что до этой ночи я знал только по себе. Плотное, тихое, тяжелое, оно лежало под самой кожей.

Падма. У обоих.

Старик поднял на меня глаза. Крупный, с седой головой, с тяжелыми плечами, он держал на столешнице обе руки и долго разглядывал меня. Но не лицо, а нагрудник с красным камнем.

— Червин, — наконец сказал он. Голос был низкий и очень спокойный. — Десятник личной стражи Засекиных. Мы можем тебе верить?

— Не знаю, — ответил я. — Я не просил.

Женщина у стены шевельнулась. Я глянул на нее, и первое, что бросилось в глаза, были волосы, стриженные коротко, по-мужски, почти под гребень. Потом руки: голые до локтя, несмотря на холод. На левом запястье лежал старый шрам кольцом — широкий и неровный, явно от кандалов.

— Тимур, — сказал старик, не поворачивая головы, — покажи ему.

Проводник, вошедший перед нами, ждал у двери. Он кивнул, вышел на середину подвала под лампу и там раскрыл свою энергию.

Слабый Дух, который я принимал за всю его силу, был лишь тем, что он выпускал наружу. Под ним по оси тела поднимался Столп, а по Столпу одна за другой зажглись точки. Шесть Чар из семи.

Подделать такое нельзя: Чару не нарисуешь — она либо открыта, либо нет.

Я, наверное, слишком долго на него смотрел, потому что он отвел глаза. Закрыл Чары одну за другой, оставив снаружи прежний слабый Дух, и отошел к стене.

Старик за столом поднял правую руку ладонью вверх, и над той поднялась Падма. Очень медленно, плотным сгустком с кулак.

Ее я узнал. Именно ее почувствовал из-под мостовой Бунина, когда над улицей висела стража рода. Это он ударил, хотя голос из люка подал Тимур.

Женщина подняла ладонь следом, не дожидаясь, пока старик опустит свою. Падма над ее рукой была не такой плотной, хотя и более жесткой, со рваным краем. Пять Чар, по-моему. У старика было больше, но я не понял, шесть или семь.

— Если ты Практик, почему от тебя несет Эфиром? — Женщина спросила в лоб, прямо.

Я соображал быстро, но соображать, в общем, было нечего. Они знали, кто я. Знали наверняка, иначе никто бы не стал сидеть ночью в колодце под улицей, где над мостовой висел Вихрь главной ветви, и ждать, пойму ли я сигнал, недоступный Магу.

Откуда они знали, я мог только прикидывать. Но суть не менялась. И смысла отнекиваться не было, тем более что они меня спасли.

Эфир был для Засекиных, но это не значило, что я пользовался им с комфортом. Это была просто маскировка. И чтобы ее снять, сначала я забрал свою энергию из камня.

Все, что ладонь Тимура спрятала в камень под моими ногами, поднялось обратно через стопы на свои места. Столп наполнился. Чары зажглись.

Потом я убрал призму Эфира, и маскировка Сферы семи Кругов, которую носил с возвращения с Орла-Мирного-3, сошла с меня, чтобы тут же смениться новой. Показывать первым встречным, пусть и моим спасителям, что владею Единым, я не собирался.

Новая призма преломила Единый так, что наружу начала просачиваться Падма, и ее я показал, проявив над ладонью так же, как только что сделали старик и женщина.

Тишина в подвале повисла полная. Потом кто-то на лавке у левой стены сказал вслух:

— Как это? Убрал Эфир и достал Падму? Вот так, за минуту?

— Эфир был настоящий, — отозвался другой, помоложе. — Я его с улицы чуял еще до люка.

— А Падма тогда чья? — спросил третий.

Кто-то подошел сзади. Молодой парень с лавки, который сказал, что учуял Эфир с улицы, протянул руку к Тее у нее на груди. Просто так, без спроса.

Тея выбросила шею и цапнула его за палец.

Он отдернул руку и зашипел. На пальце выступила кровь. Тея убрала голову в панцирь, а Агата отвела ее от него и