Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
Игнат тоже справил себе костюм у того же мастера, что и я. К слову, к этому уважаемому ремесленнику нам теперь приходилось заходить исключительно со двора, через черную лестницу, чтобы приличные клиенты не видели. Обслуживала нас теперь в основном его дочка — она же и мерки снимала.
А всё из-за того, что по городу пошел шепоток. Начали завсегдатаи обвинять старого мастера (бывшего негласно одним из лучших в городе) в том, что он опустился и обшивает всяких «бродяжек». Парни из моей банды, услыхав такое, уже грозились языки с корнем вырвать тем, кто нас так назовет. Надо же, не прошло и месяца, как у нас завелись кое-какие деньги, а в мужиках уже дурная гордыня заиграла.
Но сейчас дело было явно не в портном. И тут до меня дошло.
— Настюха с мамкой приехали⁈ — поспешно, забыв про усталость, выпалил я, глядя на Игната.
Он ничего не ответил, но даже в густых сумерках было видно, как его лицо густо запунцевело. Влюбленный мальчишка виновато понурил голову. Всем своим видом он подтверждал, что моя догадка попала в яблочко.
— Ты… это… хорошо охраняй! — бросил я, не сдержав широкой улыбки, и сорвался с места. — Хотя… приходи к нам, зять… ни дать ни взять.
Я влетел во двор, едва не вырвав с петлями свежеструганную калитку нашего нового дома.
Прямо на крыльце, в неровном свете падающего из окна света, стояла мама. Она словно почувствовала, что я пришел. А может, просто вышла во двор по каким-то своим хозяйственным делам. Она замерла с вафельным полотенцем в руках. Поймала мой взгляд и смотрела прямо в глаза, чисто механически продолжая медленно, досуха вытирать руки.
Это была сцена, достойная лучшего кинематографа. На мгновение время застыло. Я даже стал прикидывать в уме, какая лирическая мелодия могла бы сейчас звучать фоном, как невидимый оператор берет крупным планом мое перепачканное грязью лицо, потом — лицо мамы, этот новый, пахнущий смолой дом…
Тишину нарушил стук каблучков — на крыльцо выбежала еще одна мордашка. Настя. Весьма и весьма симпатичная. Именно ради этого миловидного личика (и не только личика, ведь сестренка за последнее время заметно оформилась и расцвела) Игнат напялил свой лучший костюм и, не доверяя никому из братвы, лично нес ночное бдение у нашего забора.
Мама сделала неуверенный шаг в мою сторону. Я тоже качнулся вперед ровно на одно движение. А затем мы снова замерли.
Странное дело: человеку, особенно привыкшему к уличной жесткости, всегда чертовски сложно показывать свои истинные эмоции. И, как это чаще всего бывает, мы пуще огня боимся показать свою любовь самым близким, родным людям. Боимся показаться слабыми.
Но к черту гордость. Я отринул всё напускное и просто, как сопливый мальчишка, бросился навстречу маме.
Я подхватил её на руки, оторвав от скрипучих половиц крыльца, и начал кружить. Отдался целиком и полностью этому светлому, давно забытому чувству радости. И плевать было на все условности, на мой грязный костюм и сырость, особенно после того, как мама, на мгновение опешив, вдруг стала заливисто, совсем по-девичьи смеяться.
— Ну раз уж ты такой сильный, так, может, и сестрицу свою покружишь? — капризно надув губки, словно бы ревнуя к нашему веселью, подала голос Настя.
— А у тебя вон там свой кавалер имеется на посту. Жених вырядился весь в пух и прах — вот пусть он тебя на руках и носит! — отшутился я, осторожно опуская маму на ноги.
Мы с мамой рассмеялись еще громче, когда увидели, как комично рассердилась Настя. Вся такая важная стала, серьезная, брови насупила, щеки вспыхнули пунцовым цветом. Было кристально понятно: уж кто-кто, а Игнат для неё точно не безразличен.
Да и вообще всё было предельно ясно с этими молодыми людьми. Мне даже не нужно было обращаться к опыту своей прошлой жизни, чтобы увидеть, насколько нежно, украдкой и одновременно страстно они поглядывают друг на друга.
— А нам добрые люди уже успели рассказать, что старый дом наш сгорел, — сменив искреннюю радость если не на гнев, то на предельно серьезное, тревожное выражение лица, требовательно произнесла мама. — Но сказали еще и то, что его подпалил кто-то из недругов.
— Тот человек, который отдавал приказ сжечь наш дом, сейчас находится в тюрьме, — отчеканил я холодным тоном, стараясь успокоить её. — Так что ты, мама, не изволь беспокоиться. С ним покончено. Да и сама видишь — охрана у нас теперь имеется, надежная.
— И вот это меня пугает еще больше… Кто ты, Прошка? — она отступила на полшага, вглядываясь в мои глаза с настороженностью.
На самом деле у меня уже выработался стойкий иммунитет к этому вопросу. Сколько раз мне его задавал тот же начальник Николай Иванович Шидловский? Сколько раз о том же самом допытывалась Эля? Да, впрочем, и многие другие, столкнувшись с моими методами, манерой разговаривать, не раз задавались вопросом: кто же я такой на самом деле?
Вполне понятно, что моё нынешнее поведение, мои не по годам обширные знания и всё то, что я делаю — и главное, насколько лихо, жестко и быстро у меня это получается, — должно смущать простых людей. Особенно родных. Но я искренне рассчитывал, что это лишь вопрос привычки, и уже скоро подобных неудобных вопросов мне задавать не станут. Просто примут как данность.
— Я твой сын, мама. Просто тот, который внезапно повзрослел, — спокойно и с мягкой улыбкой ответил я.
— Спаси Христос Игната, который нас на вокзале встретил да проводил куда надо в целости и сохранности. А вот где мой собственный сын с самого утра пропадал — это вопрос… — поджала она губы.
Нет, ну что за женщина! Буквально минуту назад такие живые страсти и эмоции бурлили, слезы на глазах наворачивались, а тут на тебе — уже опять отчитывает, как нашкодившего пацана. Как я посмотрю, маме категорически не нравится терять контроль над ситуацией. И уж тем более — терять контроль над своими детьми. Но, боюсь, с этими новыми реалиями ей придется смириться. Жизнь пошла другая.
— Сейчас еще должны мясные лавки на рынке работать. Я денег дам, пускай Настя сбегает, продуктов докупит к ужину. Я-то сегодня набегался по горло, да еще и под дождем. Да, собственно, по мне это и так прекрасно