Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин

Шатилов погладил шапку на коленях.

— Я на своем коне поеду, — сказал он. — Казенных не прошу и прогонных не возьму. Но хотелось бы бумагу получить, чтобы ему овес выдавали на почтовых станциях, как казенным, когда я в пути.

— Это можно, — кивнул я.

Панфилов тут же сделал пометку о просьбе Шатилова, чтобы потом ее не забыть и превратить в полновесную бумагу.

— И еще, господа, — я посмотрел на обоих. — Я не спрашиваю, любите ли вы реформу. Мне это безразлично. Мне надобно, чтобы вы были точны. Мужик, который увидит, что в списке против его двора стоит правда, поверит и в остальное. А ежели он увидит, что там написана чепуха, он решит, что его обманывают во всем, и тогда ни один указ до него не дойдет.

Бахметьев поднялся и оправил сюртук.

— Я, признаться, ждал, что вы станете нам говорить про пользу просвещения и про долг дворянства перед отечеством.

— Не стану, — сказал я. — Мне от вас надобны не речи, а ваш взгляд и подписи.

— Когда начинать? — спросил Шатилов, надевая шапку.

— С понедельника, — сказал я. — Завтра я вам отдам списки волостей и приказ, который разослан. До понедельника прочтите его и спросите все, что непонятно. Лучше спросить сейчас у меня, чтобы потом не стоять перед мужиками, не зная ответа.

Бахметьев надел шубу и у двери обернулся.

— Роман Сергеевич, а ежели я приеду в волость и увижу, что голова там пьяница и вор, а мужики его любят и другого не хотят?

— Пишите как есть, — сказал я. — Управа выбирается своими, и снять его может только сход. Наше дело записать и предупредить, а не править за них. Они теперь за себя сами отвечают, и это, пожалуй, поважнее выкупа.

Шатилов кивнул и вышел первым.

Теперь осталось только в Саратов письмо написать великому князю о том, как идет реформа. Да и Насте тоже следует что-то написать, чтобы не волновалась. И я снова сел за бумагу. Ах да, еще и с Панфиловым насчет «пожертвований» поговорить. Ну, это мы прямо сейчас и сделаем…

Бонусная глава за 300 лайков)

17 февраля 1860 года

Саратов. Дом губернатора

Зал топили с шести утра, и к девяти в нем достаточно тепло, чтобы сидеть без шуб. Стулья Игнатьев велел расставить вокруг стола, но не вплотную, чтобы никто не сидел плечом к плечу, и каждому хватило места разложить бумаги. Четыре карты губернии лежали на зеленом сукне, придавленные по углам пепельницей, прессом и двумя чернильницами. Уездную он повернул так, чтобы Хвалынский и Дубовский пришлись ближе к его руке.

Накануне пришли бумаги. Нарочный из Хвалынска привез пакет от исправника, и Алексей Дмитриевич прочел его еще в халате, стоя у окна, при свече. Панфилов писал коротко: комиссия учреждена, присутствие открыто, книги заведены, волостные управы начаты. О беспорядках ни слова, чему губернатор искренне радовался. Зато на двух страницах исправник жаловался, что людей нет, что становые и без того загружены, а те, кого он посадил в комиссию временно, работают без всякого жалованья, и ежели так пойдет, то половина разбежится при первой оказии. В конце стояла приписка, обведенная для верности дважды: «Жалованье, ваше превосходительство, надобно. Хотя бы писарю и казначею, чтобы они с чужих рук не брали, и соблазна исказить сведения ради поживы у них не было».

Игнатьев отложил лист и взял второй, из Дубовки. Губин писал обстоятельно, с той аккуратностью, с какой человек составляет бумагу, которую потом, возможно, станут читать в Петербурге. Ночью толпа приходила к дому Самарина, кричала про выкуп за всякую душу; городовые с матросами разогнали ее без крови, зачинщиков взяли, а к утру стало тихо. Отдельной строкой стояло: помещик Мосолов внес в уездное казначейство две тысячи двести рублей серебром на содержание агронома и казначея сроком на год, по собственной охоте.

Губернатор удивился и задумался, с чего такая щедрость? В охоту он не поверил ни на медный грош, но сумма была внесена, расписка имелась, и в бумаге все выглядело ладно и красиво.

Мужчина сложил оба листа в папку, положил сверху донесение и подумал, что за полтора года комитетских заседаний в этом зале ему ни разу не приходилось ждать известий с такой жадностью. Прежде дело шло от предводителя к предводителю, от справки к справке, и всякий шаг можно было придержать, поправить, повернуть по-своему. Теперь же все решалось в уездах, где сидели двое приезжих, и ему оставалось читать их письма и лишь предполагать, чем это обернется для губернии и для него самого.

В связи с известиями из уездов Великий князь назначил собрание всей столичной комиссии.

Первым приехал Панин. Он вошел в зал по-хозяйски, что так не нравилось Игнатьеву. Кавелин, вошедший за ним, был в гражданском и держал под мышкой папку с завязками.

После них через четверть часа отворилась дверь, и в зал вошел Константин Николаевич, а следом за ним адъютант с портфелем. Великий князь был в сюртуке, без мундира, в весьма приподнятом настроении. Панин тут же обратился к нему:

— Ваше Высочество. Я не понимаю, почему мы не можем начать работу по созданию уездных комиссий сами, отдавая все на откуп лишь господам Винокурову и Самарину? Создание губернаторской палаты и присутствия по крестьянским делам нами завершено. Так что же мы сидим?

— Виктор Никитич, — сказал великий князь, садясь на свое место, — я вас уже просил этих комиссий не формировать.

Панин подался вперед.

— Но ваше высочество, а если мы не успеем к посевной?

— Смею напомнить вам, что главой комиссии по реформе назначен Роман Сергеевич, а не я. Если вы так хотите ему помочь — пишите напрямую, а ко мне с таким вопросом не подходите. И завершим на том, — твердо заявил Константин Николаевич. — Мы обязаны помогать ему, то слово государя, но не работать за его спиной.

— Он молод, и мог по неопытности просто забыть про нас, — заметил Панин.

— Потому и говорю: пишите ему. Напомните