Чужой берег - Игорь Алмазов

В лазарете я поступил просто. Ждать вопросов я не стал и выложил всё сам.

Открыл аптечный шкаф настежь. Достал ведомость. Положил на стол опись припаса за подписью Новицкого — ту самую, которую писал позавчера для шкиперской части. И положил сверху письмо Черкасова.

И тут я остановился.

Письмо это писал мне человек, который три года скрывал болезнь дочери ото всех, включая родню. А я собирался положить его перед английским чиновником и велеть перевести вслух.

Я взял перо и замазал последние строки: ту, где имя, и ту, где приписка.

— Ваше благородие, переведите им, — сказал я Феопемпту, спустившемуся следом. — Это опись всего, что есть в медицинской части. Числа, вес, откуда получено.

Англичанин взял ведомость.

Он был из тех чиновников, которых я узнаю в любом веке. Ему было лет пятьдесят; усталое лицо и особенная цепкость к бумаге выдавали человека, тридцать лет искавшего несоответствия. Читал он долго.

— Он спрашивает про это, — сказал Феопемпт.

Англичанин показывал на строку с ящиками.

— Скажите, что это пополнение припаса, полученное на берегу четыре дня назад от частного лица.

Перевод. Чиновник поднял голову.

— Он спрашивает, отчего частное лицо дарит припас военному кораблю.

Главный вопрос.

— Скажите, что вот письмо от этого лица. Переведите ему первую половину: про материю, про госпиталь в Госпорте и про то, что заплачено. Дальше не читайте.

— Почему? — спросил Феопемпт.

— Дальше не ваше и не его.

Мальчишка поглядел на меня и покраснел до ушей. Он понял. Взял письмо Черкасова и стал переводить. Перевёл про то, что материя взята у здешнего врача при госпитале в Госпорте, что она свежая, третьего дня, и что заплачено за неё отдельно.

Англичанин слушал. Я увидел, как у него переменилось лицо. Он взял письмо, поглядел на замазанные строки, потом на меня и спросил:

— Он спрашивает, что там было.

— Скажите, что там про больного. И что я этого не скажу ни ему, ни своему капитану.

— Он спрашивает, что за болезнь, — перевёл Феопемпт.

— Скажите, что падучая и что девушке шестнадцать лет.

Он спросил что-то коротко и, не дослушав перевода, повторил вопрос другими словами.

— Он спрашивает, точно ли шестнадцать, — перевёл Феопемпт. — И он спрашивает, часто ли у неё.

Я поглядел на него. Он старался держать лицо, как люди, тридцать лет прослужившие по бумажной части, но это ему плохо удавалось.

Чиновник положил письмо на стол. Он сказал несколько слов, и Феопемпт перевёл их не сразу.

— Он говорит… — мальчишка запнулся. — Он говорит, что у его племянницы то же самое. И что ей девятнадцать, и что её лечили кровопусканиями.

В лазарете стало тихо. Я поглядел на англичанина. В эту минуту я не хитрил и никакой выгоды не искал.

Просто передо мной стоял человек, у которого в семье то же, и я знал, что ему сказать.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите точно, а я буду говорить коротко.

И я изложил ему то же, что излагал Черкасову. Что кровопускания надо прекратить, потому что от них слабость, а от слабости приступы чаще. Что пост не помогает и вредит. Что надо спать в один час и есть в один час. Что надо завести журнал и записывать всякий приступ с числом и с тем, что было накануне.

И главное — что делать во время припадка. Не держать. Не совать ничего в рот. Убрать всё твёрдое, расстегнуть ворот, повернуть её на бок и засечь время.

— И скажите ему, что после припадка она должна спать и будить её нельзя.

Феопемпт переводил, а англичанин слушал и не перебивал. Потом он достал из кармана записную книжку и стал писать. Так он простоял минут пять, записывая мои слова, а я ждал. Новицкий за моей спиной не сказал ни слова.

Потом чиновник закрыл книжку, убрал её и что-то сказал. Голос у него был уже не тот, что в начале.

— Он благодарит, — перевёл Феопемпт. — И говорит, что осмотр окончен.

— А ящики?

Англичанин ответил коротко.

— Он говорит, что видел опись и что она в порядке.

Он взял свою шляпу. И уже уходя, с усмешкой сказал ещё что-то.

— Он говорит, — перевёл мальчишка, — что за тридцать лет службы его в судовой аптеке впервые лечили, а не прятали от него бутылки.

* * *

Наверху Головнин выслушал доклад Новицкого.

— Всё осмотрели?

— Трюм и грузовые места, ваше высокоблагородие. И аптеку.

— И как?

Тут Новицкий помолчал.

— Ушли довольные, — сказал он.

Капитан поглядел на меня.

— Вершинин.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Мне доложили, что вы там кому-то давали советы по болезни.

— Так точно. У чиновника племянница с падучей.

— А в письме что было?

— В письме, ваше высокоблагородие, про больного. Я его замазал.

Головнин помолчал.

— Хорошо, — сказал капитан. — Ступайте.

А после, когда я уже пошёл, прибавил мне вслед, ни к кому не обращаясь:

— Вот так оно и делается.

* * *

Вечером Скородумов принёс мне это, как приносил всякий слух.

— А капитан-то наш, Андрей Ильич, у англичан служил.

— Слыхал.

— Дык не слыхали вы. — Он присел. — Четыре года. Простым волонтёром, без чина — вон как Матвей Иванович у нас нынче. И не при бумагах — в море, при блокаде. У них там адмирал был — Коллингвуд, слыхали? Так тот ему бумагу дал. Своей рукою.

— Хорошую бумагу?

— Дык говорят, такую иностранцу отродясь не давали. — Скородумов пожал плечами. — А после он у нас весь свод сигналов переписал — с ихнего.

Я подумал, что нынче утром англичанин разговаривал не просто с русским капитаном, а с человеком, который четыре года стоял на такой же палубе, как он сам. И что тот это понял с первого слова.

* * *

Двадцать второго сентября мы должны были выйти. Ремонт кончили накануне, воду взяли, провизию приняли, и с рассветом на шлюпе началось то, что я уже видел в августе и что во второй раз выглядело почти привычным.

А в девятом часу мне дали два часа на берег.

Дали их не мне одному: тех, кому надо было проститься или добрать чего, отпустили, и я пошёл с последней шлюпкой.

Идти мне было в одно место.

* * *

Дверь открыла Мэри.

— Мистер Вершинин.

— Мы уходим нынче.

— Знаю, — сказала она. — В гавани говорят. Заходите. Он ждёт вас со вчерашнего.

Она посторонилась.

Кемп сидел на кровати, свесив одну ногу и культю. Сидел он сам, ни на что не опираясь, и держал спину. Увидев меня, он засиял