Чужой берег - Игорь Алмазов

Записал я и это, слово в слово.

— Голова кружится?

— Бывает.

— Когда?

— Дык как встану быстро.

Я велел ему лечь, полежать минуту и подняться разом, а сам считал пульс до и после. Разница составила двадцать четыре удара: он побледнел и схватился за койку.

— Вот тебе и «бывает», — сказал я.

Заключение я писал долго и начисто, потому что бумага эта должна была выдержать чужой глаз. Я не написал ни единого слова неправды.

Ни про Лобанова, ни про то, что человека держат впроголодь, ни про то, что я об этом думаю. Я записал только то, что нашёл руками и услышал ушами, и то, что сказал мне сам больной.

Вес убыл. Пульс частый. Сон четыре часа. Питание нерегулярное, обед пропускает не менее трёх раз в неделю. Кожа сухая, дёсны рыхлые. При перемене положения головокружение и учащение пульса на двадцать четыре удара.

А в конце стояло вот что.

«Заключение. Служитель Прохор Дементьев по состоянию здоровья к работам, требующим длительного напряжения и нерегулярного питания, временно не годен. Требует облегчённой службы, регулярного питания в положенные часы и полного ночного отдыха продолжительностью не менее семи часов в сутки. Срок — не менее месяца, с последующим освидетельствованием».

Я перечитал и остался доволен. Тут не было ни одной зацепки.

* * *

К Новицкому я пошёл после обхода. Он взял лист и прочёл его до конца — медленно, как читает человек, привыкший искать в бумаге дыры. Потом положил на стол.

— Мерка июльская у вас есть?

— Записана, ваше благородие. Вот в этой тетради, под соответствующим числом.

— Покажите.

Я показал. Новицкий поглядел, покивал и вернулся к листу.

— Пульс при перемене положения вы мерили при свидетелях?

— При Владимире Гавриловиче.

— Хорошо.

Он взял перо и остановился.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы понимаете, что вы делаете?

— Понимаю.

— Вы у шкиперской части забираете человека медицинской бумагой.

— Так точно.

— И всё, что тут написано, правда?

— Всё до последнего слова, ваше благородие. Я вам могу его хоть сейчас позвать, и вы сами его пощупаете.

— Не надо, я его вчера видел, — штаб-лекарь почесал бровь. — Он серый, как парусина. Меня другое занимает.

— Что именно?

— То, что вы могли эту бумагу написать неделю назад. Он и тогда уже был не бодр, и вы это видели, потому что вы всё видите. А написали нынче. Отчего?

Надо было отвечать честно, потому что врать этому человеку я перестал в первый же день.

— Оттого, что сначала я решил иначе, — сказал я. — Я рассудил, что при шкиперской части он мне полезнее, и что отбивать его глупо.

— А теперь?

— А теперь я его увидел при фонаре и посчитал пульс.

Новицкий поглядел на меня.

— Стало быть, ошиблись.

— Ошибся, — сказал я.

Он взял перо и подписал.

— За это и подписываю, — сказал штаб-лекарь. — Человек, который признаёт, что ошибся, ошибается реже прочих.

* * *

Лобанов пришёл через час. Пришёл он не сразу, и я понимал отчего. Бумага сперва легла на стол шкиперу; шкипер её прочёл, вызвал помощника — и только после этого тот явился ко мне.

Он вошёл в лазарет и стал в дверях, и лицо у него было приветливое, как всегда.

А вот руки были другие. Лист он держал двумя руками, и держал слишком крепко.

— Андрей Ильич.

— Пётр Севастьянович.

— Я к вам с бумагой.

— Вижу.

— Я её прочёл, — сказал Лобанов. — Дважды.

— И что скажете?

— Скажу, что написано хорошо. Тут всё по форме, — сказал он. — Наблюдения, числа, свидетель. Мерка июльская, чтоб убыль показать. Проба с переменою положения, которую я, признаться, отродясь не видал. И придраться не к чему.

Он прошёл к сундуку и сел, не спросясь, — такого он раньше себе не позволял. Он положил лист на колено.

— Я старался.

— Вижу, что старались. Одного не пойму, — сказал он. — Отчего вы не пришли ко мне?

— А что бы это дало?

— Я бы его отдал.

Вот тут я поглядел на него внимательно.

— Отдали бы?

— Отдал бы, — спокойно сказал Лобанов. — Ежели бы вы пришли и попросили.

— Пётр Севастьянович, вы меня простите, а я вам не поверю.

— И правильно сделаете. — Он усмехнулся. — Отдал бы, да не сразу. Поторговался бы. Поглядел бы, что вы за это дадите. А так вы мне ничего не дали.

Он поднял лист. Я понял, что он проиграл, и понял по одной вещи.

Он объяснял. Всё это время этот человек говорил ласково, по три слова, и всякий раз уходил первым, оставляя меня додумывать. Своих ходов он не растолковывал и не жаловался ни разу. А нынче сидел на моём сундуке и объяснял мне, как надо было сделать.

Так делают, когда нечего сделать.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Я вам скажу прямо, чтобы между нами не осталось недомолвок.

— Скажите.

— Я эту бумагу написал не против вас.

Он поднял бровь.

— Вот как.

— Именно так. — Я поглядел ему в глаза. — Ежели бы служитель был здоров, я бы её не написал, хоть бы вы его на год забрали. А он не здоров. И не оттого, что вы злодей. Он у вас вторую неделю. За это время он потерял в груди один палец по мерке, стал спать по четыре часа и трижды в неделю оставался без обеда.

— А отчего?

— Оттого, что у вас работа, а он в чужой части и никому нет дела, ел он или нет. — Я развёл руками. — Так везде. И у меня было бы так же, ежели бы ко мне прислали чужого человека и я про него забыл. И вот что я вам скажу напоследок. Ежели он через месяц поправится, то я вам его верну.

— Что?

— Верну, — повторил я. — Ежели он будет годен и ежели вам будет нужен. Приходите — я освидетельствую его и напишу, что он годен.

Тут он в первый раз за всё наше знакомство растерялся по-настоящему. Я это увидел ясно, потому что смотрел за ним, как смотрю за больным.

Он ждал торжества. Он пришёл к человеку, который его обыграл, и приготовился к тому, что тот станет либо злорадствовать, либо оправдываться; на оба случая у него, я думаю, был заготовлен ответ. А я предложил вернуть.

— Вы это всерьёз? — спросил он наконец.

— Всерьёз.

— Отчего?

— Оттого, что мне нужен здоровый Прошка, а не выигранный, — сказал я. — Мне с ним два года идти.

Лобанов поднялся. Постоял, разглядывая лист, и вдруг положил его на сундук.

— Возьмите. Мне он ни к чему, у шкипера свой.

— Благодарю.

Он