Чужой берег - Игорь Алмазов

Дальше шло следующее:

'Лиза спала ночь. В первый раз за три года не при свече и не в страхе. Журнал завели, пишет сама. Жена моя третий день не плачет.

Более я вам ничего сказать не умею, а потому посылаю то, что умею послать'.

А ниже, другим, кривоватым почерком, было написано:

«Благодарю вас. Е. Черкасова».

Я сложил письмо и некоторое время постоял. Кругом молчали.

— Ваше благородие, — сказал я Новицкому. — Прочтите, ежели угодно.

Он взял, прочёл до конца и вернул мне.

— Ясно, — сказал он и повернулся к тем, кто стоял вокруг. — Слушайте сюда. Чтобы после не выдумывали. — Он поднял связку коры. — Вот это хина. Она от лихорадки, которой мы все будем болеть за экватором. Её нам в Кронштадте дали половину, а нынче будет вдоволь.

Он положил связку и взял бутыль.

— Вот это лимонный сок, — продолжил Новицкий. — Он от цинги. От той самой, от которой у человека вываливаются зубы и расходятся старые раны. А вот это оспенная материя, которую нам велено довезти до колоний. — Он поднял укладку со стёклами. — И всё это подлекарь Вершинин привёз с берега за то, что вылечил человека и не взял денег. Ступайте работать.

Расходились нехотя. Кто-то подошёл поглядеть на сталь, и я дал поглядеть, потому что запрещать тут было глупо. Наумшин, проходя, остановился.

— Хина, значит.

— Хина.

— Это добро, — он покивал. — Я эту тряску видал. Человека на койке подкидывает, а он в шерсти лежит и просит ещё.

И пошёл дальше.

А Митрий, которому я в первый день плавания вправлял плечо, сказал громко, ни к кому не обращаясь.

— Наш-то лекарь на берегу не гуляет.

За что и получил от боцмана.

* * *

С бумагой вышло дольше всего. Новицкий увёл меня вниз и сел за стол.

— Теперь неприятное.

— Слушаю.

— Это дар частного лица медицинской части военного корабля, — он потёр переносицу. — И его надобно оприходовать так, чтобы через два года в Петербурге не спросили, отчего у нас хины втрое против выданного.

— А спросят?

— Непременно спросят, — штаб-лекарь поглядел на меня. — Вершинин, у нас всякая склянка в ведомости. Ежели придёт вдвое, а расход не сойдётся, это уже не подарок, а недостача наоборот. Так что пишите: наименование, вес, число мест, от кого и по какому случаю. И письмо приложим.

Он придвинул мне лист.

— К письму приложить?

— Именно письмо и есть главная бумага, — сказал Новицкий. — Оно объясняет, отчего частное лицо прислало казённой части припас. Без него у нас шесть ящиков неизвестно откуда.

Я сел писать.

* * *

Вечером палуба была тихой. Работы кончились в шестом часу, и люди сидели кто где. На стоянке это выглядело почти по-домашнему.

Я шёл мимо фок-мачты и остановился, потому что увидел странное. Двое сидели на бухте, а между ними на доске лежал уголь.

Один был Митрий — тот самый, с плечом. Второй был постарше, из плотницкой артели, и я его знал плохо. Митрий водил углём по доске и приговаривал.

— Вот эта, гляди. Это «наш».

— Похожа на грабли.

— На какие грабли⁈ Это буква. Вот тут палка, тут палка, а посерёдке перекладина.

— А зачем ей перекладина?

— Дык затем, что без неё она другая будет.

Я подошёл ближе и стал слушать. Оказалось вот что.

Плотник, которого звали Никанор Качанов, был неграмотен вовсе. Ему сорок пять лет, дома жена и четверо, и все письма домой он двадцать лет диктует.

А диктовать больше некому.

— Дык раньше-то у нас на «Суворове» писарь был добрый, — объяснял он. — А тут писарь занят, господа офицеры, известное дело, тоже заняты. Я и подумал: чего я, дурак, всю жизнь прошу.

— И решил выучиться?

— Дык хоть имя своё, — плотник вздохнул. — Чтобы под бумагой не крест ставить, а подписаться умел.

— Под какой бумагой?

Он помолчал.

— У меня старшой четырнадцати годов. Через два года его заберут. И бумагу на него подпишут без меня, а я под ней крест поставлю и не буду знать, чего там написано.

Митрий поднял голову.

— Вашбродь, а вы садитесь, ежели интересно.

Я сел на бухту рядом с ними и просидел, я думаю, с полчаса. Это оказалось лучшим, что было со мной за весь день.

Митрий учил плохо, зато с азартом. Читать он выучился в приходской школе, буквы помнил кое-как и половину называл неправильно, и я его один раз поправил, а после перестал, потому что не в том было дело.

Плотник выводил углём кривые палки и высовывал язык от старания. Он держал уголь как гвоздь и писал от плеча, всей рукой, потому что кисть у него за тридцать лет разучилась делать мелкое. Я это видел у стариков после удара, только тут никакого удара не было. Просто руку всю жизнь учили другому.

К концу он написал первые три буквы своего имени. Написал криво, и одна вышла зеркальная, и он на неё смотрел и хмурился.

— Никанор Качанов, — сказал я. — А ведь это ваше имя.

Он поглядел на доску.

— Моё, — сказал он.

Потом вдруг стёр ладонью и написал заново, и на этот раз ровнее.

* * *

Прошка прибежал в восьмом часу. Прибежал он с поручением от шкиперской части, и было оно пустяковое. Спросить, не отдаст ли медицинская часть пустые ящики, потому что тара нужна.

— Отдам, — сказал я. — Забирай хоть завтра.

— Спасибо, Андрей Ильич.

Он собрался идти, и я его придержал.

— Погоди-ка.

Я взял его за плечо и повернул к фонарю.

То, что я увидел, мне не понравилось. Гляжу я на людей всегда, а на своих особенно, и Прошку знаю уже несколько месяцев.

Все эти месяцы он был румяным, курносым и вечно находился в движении. А нынче передо мной стоял человек с серым лицом. Под глазами залегли тени, веки покраснеи. Кожа была сухой и так натянулась на скулах, что проступили кости, которых раньше не было видно.

Я взял его за запястье и нашёл пульс. Восемьдесят с лишним. Многовато для человека, который стоит спокойно.

— Прохор. Спишь сколько?

Он замялся.

— Дык сплю.

— Сколько?

— Я, вашбродь, поздно ложусь. У них там до полуночи работа, а после я ещё…

Он замолчал.

— А после ещё что?

— А после мне велено с рассветом воду носить, — сказал он тихо.

— Ешь?

— Ем.

— Когда ел последний раз?

Он ответил не сразу. Прошка, который всю жизнь начинал говорить с середины и не давал себя перебить, отвечал теперь через паузу.

— Дык… поутру, — сказал он. — Нет. Вчера поутру.

При