Чужой берег - Игорь Алмазов

— Это верно, — сказал Скородумов. — Дык он боится, что спишут.

— Именно. И оттого мы половину болезней видим тогда, когда лечить уже поздно. Я написал правила. Короткие, чтоб выучил всякий. И прошу вашего дозволения прочесть их команде и повесить у грот-люка.

Я выложил второй лист, и Новицкий его взял.

Правил было шесть, и я их сочинял полночи, стараясь, чтобы всякое было понятно неграмотному.

Первое: ежели в стуле кровь, идёшь к лекарю в тот же день.

Второе: ежели жар держится больше суток, идёшь.

Третье: ежели рвёт больше суток и вода не держится, идёшь немедля.

Четвёртое: ежели не можешь помочиться полдня, идёшь немедля.

Пятое: ежели рана покраснела, вспухла и стала горячей, идёшь, не дожидаясь, покуда загноится.

Шестое: ежели болит живот и боль ползёт справа вниз, идёшь тотчас и не ешь ничего.

Новицкий читал долго.

— Вершинин, — сказал он наконец. — А ежели по всякой малости пойдут?

— Пусть ходят.

— Вы разоритесь на них.

— Ваше благородие, — сказал я. — Я лучше приму двадцать здоровых, чем пропущу одного с животом. Двадцать здоровых уйдут через минуту. А один с животом помрёт за трое суток, и помрёт от того, что терпел.

Штаб-лекарь поглядел на меня.

— И это в Хасларе так заведено?

— Нечто похожее, — сказал я.

Он подержал лист ещё секунду.

— Гм. Читайте команде.

* * *

Правила я читал перед обедом, и читал сам, а Евдокимов стоял рядом. Матросы стояли и слушали, и я по лицам видел, что половина не верит.

— Вашбродь, — сказал кто-то из задних рядов. — А ежели я приду, а вы меня спишете?

— Не спишу.

— Дык вы-то не спишете, а вот…

— Слушайте меня, — сказал я громко. — Списывают не за то, что пришёл, а за то, что не годен. И вот вам разница. Ежели ты придёшь с животом на второй день, я тебя вылечу и ты вернёшься к работе. А ежели ты дотерпишь до пятого, тебя и списывать не надо будет.

Помолчали.

— Ну как же… — буркнул кто-то.

— Герасим Иванович, — сказал я. — Подтвердите.

Евдокимов шагнул вперёд.

— Подтверждаю. Кто по этим правилам к лекарю пошёл, с того я не спрошу. Слово моё. А кто под правило спрячется, чтоб вахту сачкануть, того я сам найду. И тогда уж не обессудь.

Это подействовало вернее всяких моих объяснений.

* * *

Художника Тиханова я нашёл вечером, и нашёл случайно. Он сидел на бухте у фок-мачты, при фонаре, и рисовал.

Не видел я его с самого прихода в Портсмут. И, признаться, не вспоминал, потому что было не до того. А ведь я ему обещал ещё в августе, что стану слушать всякий вечер, когда ему захочется поговорить, и что вина ему для этого не понадобится.

— Михаил!

Он вздрогнул и обернулся.

— Андрей Ильич! А я вас искал.

— Виноват. Я на берегу был.

— Знаю. — Он подвинулся, освобождая место. — Садитесь.

Листов у него набралось много. Он раскладывал их на коленях, а я смотрел. Портсмутская гавань с воды. Мачты, мачты, мачты — всё это уходит вдаль и сделано так, что видно, до чего же их много. Английский матрос, спящий на кнехте. Госпорт с той стороны пролива.

— Хорошо, — сказал я и сказал честно.

— Правда?

— Верное слово. Вот тут особенно, где мачты.

Тиханов просветлел.

— Я его три дня делал. Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал, а я всё равно…

Он осёкся.

— Что? — не понял я.

— Ничего. — Он помотал головой.

Странно… В который раз замечаю, что с художником что-то не так. Будто порой во время разговора его уносит куда-то не туда.

После мы проговорили с полчаса, и разговор шёл хорошо. Он рассказывал, как ходил на берег, как рисовал верфь и как его оттуда согнали, потому что чертить английские доки посторонним не полагается. Я смеялся.

— Андрей Ильич, а помните, вы мне про краски говорили?

— Когда говорил? — Я не помнил такого.

— Да нет же, вчера. — Тиханов виновато улыбнулся. — Вы, я, право, запамятовали. Вечером, у трапа. Вы сказали, что синяя у меня выцветает и что надо её в темноте держать.

Вчера вечером я был на берегу, в трактире, где нет вывески, за две улицы от гавани. И позавчера вечером я тоже был на берегу. С Тихановым я в последний раз говорил шесть дней назад.

— Михаил Тихонович. Я вчера был на берегу.

Он засмеялся.

— Полно вам! Вы мне ещё сказали, что у меня руки в краске и что я ими за лицо хватаюсь.

— Я вам это говорил в августе.

Тиханов остановился. Я увидел на его лице то, что мне не понравилось. Он не смутился. Он не стал вспоминать и не сказал: «А, верно, я перепутал».

Он поглядел на меня с недоумением, будто это я ошибся.

— Знаете, я… Нет, вчера. Я это, право, точно помню.

Я не стал спорить. Мы поговорили ещё немного о красках; я показал, где их держать, а он записал. После я ушёл к себе и сел с тетрадью.

Разобрать это надо спокойно, потому что торопиться в таком деле нельзя.

Человек перепутал дни. Это бывает со всяким, особенно на корабле, где нет под рукой ни часов, ни календаря, а все дни одинаковы. Только он не перепутал. Он помнил разговор, которого не было. Помнил подробно — с моими словами, с моими интонациями — и был в этом уверен настолько, что решил, будто ошибаюсь я.

А ещё он сказал: «Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал» — и осёкся.

Тиханов — художник. Он к хронометрам никакого касательства не имеет и иметь не может. Я записал это в тетрадь и поставил число.

Ничего страшного в этом покамест не было. Мало ли что говорит уставший человек, который шесть дней бегал по чужому городу с папкой.

Конфабуляция. Так это называется. Человек не врёт и не сочиняет: у него в памяти дыра, и мозг честно затыкает её подходящим воспоминанием, а сам человек верит в него крепче, чем в настоящее.

Я закрыл тетрадь. За четыре месяца я приучился не строить башен на одном камне. Но камень был скверный.

* * *

В десятом часу к борту подошла шлюпка с берега. Меня позвали наверх.

У трапа стояли вахтенный офицер и двое незнакомцев со шлюпки, а на палубе уже громоздились ящики.

— Вершинин, это к вам, — сказал офицер. — Говорят, для медицинской части.

— Бумага при них есть?

Офицер подал мне сложенный лист. Накладная на английском: