Чужой берег - Игорь Алмазов

— Я старшему офицеру доложил, — прибавил он. — Велено принять и записать в приход.

Вот это было правильно. На этом корабле я уже второй месяц знаю, чем кончаются ящики, попавшие в трюм мимо записи.

Я поглядел на груз: ящиков было шесть. Не два и не три, как я ждал, а целых шесть, добротных, окованных по углам, и на них было писано по трафарету.

Черкасов прислал в тот же день. Я стоял и глядел на эти ящики, и у меня перехватило дыхание. Я просил хины, сока и полотна.

Тут было вшестеро больше. И мне не терпелось узнать, что в них.

— Ломайте, — сказал я.

Ломали при всех.

Шесть ящиков стояли на палубе у грот-люка, и вокруг них собралось человек двадцать. Такое на корабле не спрячешь, да я и не собирался.

Штаб-лекарь Новицкий пришёл сам, не дожидаясь доклада.

— Что это?

— Медицинский припас, ваше благородие. С берега.

— От кого?

Я сказал сразу, громко, чтобы слышали все.

— От купца Черкасова, Осипа Петровича. Я вчера лечил у него в доме больного человека. Денег не взял, а просил хинной коры и лимонного соку, потому что нам того и другого не хватает. Он прислал вшестеро.

Молчать я не стал. Ежели человек на корабле получает шесть ящиков с берега и на вопросы отвечает уклончиво, к вечеру половина команды будет знать, что подлекарь на берегу что-то выслужил, а к утру станут говорить, что и продал, а потом доказывай обратное.

А сказанное вслух, при двадцати свидетелях и при штаб-лекаре, слухом уже не станет.

Первый ящик открыли ломиком, в нём лежала кора. Не порошком, а связками, перевязанными бечёвкой, и я, увидев это, чуть не сел.

— Владимир Гаврилович, гляньте.

Скородумов взял связку, переломил кусок и понюхал.

— Хина, — сказал он. — Дык хорошая какая! Свежая.

— Целая кора, — сказал я. — Не толчёная.

— И что с того?

— А то, что толчёная хина через полгода в тропиках теряет силу, а целая держится. Мы её будем толочь по мере надобности, а не всю разом.

Хинная кора — единственное, чем в этом веке лечат перемежающуюся лихорадку. Мы идём в тропики, где ею болеют все подряд, а нам отпустили в Кронштадте половину списка, потому что больше не было.

А в первом ящике лежало столько, что хватило бы на полтора года. Второй оказался таким же.

В третьем стояли бутыли. Их было двенадцать — из тёмного стекла, укутанных соломой. Я вытащил первую, поглядел на просвет и увидел то, о чём Черкасов, я думаю, кого-то расспрашивал.

Поверх сока стоял слой масла в палец толщиной.

— Это что? — не понял Скородумов.

— Масло. Оливковое, я думаю.

— Дык зачем?

— Затем, Владимир Гаврилович, чтобы сок под маслом не кис: воздух до него не доходит. А в бочке сок стоит открытый, через два месяца он делается уксусом, и толку от него никакого. Оттого его и возят так редко.

Скородумов повертел бутыль.

— Хитро.

— Ещё как, — согласился я. — И это не купеческая выдумка. Он у кого-то спрашивал.

Вот это меня и порадовало больше самого сока. Человек не просто отсыпал денег и велел приказчику купить. Он пошёл и справился, как это возят, чтобы дошло.

Четвёртый ящик я открыл сам. И, открыв, замолчал.

Внутри, в кожаном чехле с отделениями, лежал набор. Я вынул его и разложил прямо на крышке, и вокруг стало тихо, потому что сталь на солнце всегда действует на людей.

Ампутационный и резекционный ножи. Пила с частым зубом. Костные щипцы. Полтора десятка игл разной кривизны в отдельном гнезде. Три пары пинцетов и зонды.

— Пила-то как у столяра, — сказал кто-то сзади.

— Дура голова. Это по кости.

Задние подались вперёд, и чья-то рука потянулась к ножу, и её тут же отбили по пальцам.

— А задаром-то отчего? — спросили из-за спин.

Вопрос был тот самый, которого я и ждал, и хорошо, что его задали вслух и при всех.

— Оттого, что я денег не взял, — сказал я. — А он человек упрямый.

Продолжил изучать содержимое ящика. Восемь артериальных щипцов. Пружинные, с загнутыми губками: сожмёшь, отпустишь — и они держатся сами.

Я взял одни и попробовал их на складке своего рукава. Держали.

В моей прошлой жизни такая вещь называлась зажимом, имела замок и лежала на всяком столе десятками. Здесь их делают поштучно, на заказ, и в казённом наборе их не бывает вовсе.

В этом веке кровь останавливают пальцами помощника, крючком и лигатурой, которую вяжут вслепую в луже, и я работал так три месяца.

— Ваше благородие, — сказал я Новицкому. — Поглядите.

Он взял одни щипцы, повертел, сжал и отпустил.

— Гм, — сказал он. — Это чтоб жилу держать?

— Именно.

— И держат?

— Держат. Покуда сам не разожмёшь.

Новицкий подержал их ещё и вернул мне.

— Хорошая вещь, — сказал он. — Дорогая.

Там же лежали точильный ремень и брусок мелкого зерна. Я их узнал сразу, потому что мне про них говорил Маршалл в первый же день. Сталь в море тупится и ржавеет, потому важен не набор сам по себе, а то, что с ним делают.

Значит, и про это Черкасов спросил.

Пятый ящик был с книгами. Их оказалось семь. Я перебирал их, сидя прямо на палубе, и, признаться, забыл про всё вокруг.

Две по морской медицине. Одна про лихорадки жарких стран, толстая, с гравюрами. Латинская анатомия. Английское руководство по хирургии, новое, не то потрёпанное, что я взял на рынке. Я открыл его и на форзаце нашёл чужое имя, вытертое, но не до конца. Книга была не новая. Кто-то её держал, читал и продал, и Черкасов, я думаю, этого не знал, потому что переплёт был свежий.

Страницы оказались разрезаны до половины. Дальше прежний хозяин не дошёл.

И две по аптекарскому делу, с таблицами составов.

— Андрей Ильич, — окликнул меня Скородумов. — Шестой-то будете открывать?

Шестой ящик был маленький. Он стоял в стороне и был вдвое меньше прочих, и оттого я оставил его напоследок.

Внутри я нашёл укладку из плотного дерева, а в ней, в гнёздах, выстланных сукном, стояли стёкла. Восемнадцать пар, залитых по краю воском.

И письмо. Я разорвал конверт и прочёл. Читал стоя, и мне пришлось прочесть дважды, потому что с первого раза не сложилось.

Писал Черкасов — коротко. Он сообщал, что оспенную материю взял у здешнего врача при госпитале в Госпорте, и взял свежую, третьего дня. Он также писал, что заплатил за неё отдельно и