Чужой берег - Игорь Алмазов

Черкасов поглядел на конверт.

— И что?

— А то, что через два года он может забыть, кто я такой. Или помереть, что вероятнее. — Я убрал письмо. — Вы говорили, что у вас есть люди в академии. Напишите ему нынче. Не просите за меня и ничего не обещайте. Просто напишите, что видели русского подлекаря с «Камчатки» в работе и что он таков-то. Пусть моё имя полежит у него на столе. Два года — большой срок, Осип Петрович. Я хочу, чтобы, когда я вернусь, меня было кому вспомнить.

Он покивал.

— Умно, — сказал он. — Умнее, чем я думал.

* * *

К борту я подошёл в девятом часу. Наверху меня встретил Скородумов, и встретил с таким лицом, будто ждал с обеда.

— Андрей Ильич! Вы где были?

— На берегу, Владимир Гаврилович. По делу.

— Да я знаю, что по делу. Только вас капитан спрашивал.

Головнин принял меня немедля. Доклад мой был короткий.

— Комиссионер сказал, что через Портсмут Компания в колонии не отправляла ничего. Ни в этом году, ни в прошлом. И что ежели бы отправляли, грузил бы он сам.

Капитан слушал.

— Комиссионер вас отпустил?

— Отпустил, ваше высокоблагородие.

— А держал за что?

Я рассказал коротко. Про долг, про уплату и про расписку в Кронштадте.

— И вы ему это разложили по пунктам, — сказал Головнин. Не спросил, а сказал. — Один, в чужой конторе.

— Так вышло.

Он поглядел на меня чуть дольше, чем нужно, и вернулся к описи.

— Стало быть, груз не компанейский, — сказал он.

— Не компанейский.

— А в описи значится.

— Значится, ваше высокоблагородие. И вот это и есть самое интересное. Бумаги на груз пишет шкиперская часть. Помощник составляет, шкипер подписывает. И подписывает пачкой, потому что бумаг этих за погрузку идут сотни.

— Продолжайте.

— Стало быть, помощник вписал ящик в опись как компанейский, а шкипер подмахнул, не глядя. И вышло, что чужой груз лежит у нас под самой надёжной вывеской, какая на этом корабле бывает.

Головнин поднял голову.

— Отчего надёжной?

— Оттого, что вы идёте с ревизией Компании, — сказал я. — И к её грузу вы не притронетесь ни за что, покуда у вас нет причины. Он это понимал.

— Умно, — сказал он.

— Умно. Только теперь у нас есть причина.

— Есть, — согласился Головнин. — И причина такая, что за неё судят. Только вот что, Вершинин. Что в ящике, мы по-прежнему не знаем.

— Не знаем.

— И чей он, не знаем.

— И этого.

— Слово ваше против его бумаги.

Тут он был прав, и я это понимал.

— Ваше высокоблагородие, я вам не предлагаю вскрывать нынче.

— И правильно, что не предлагаете, — капитан кивнул. — Ежели я вскрою ящик и найду там сукно да ножи, я останусь дураком, а он останется чист. Ждать надо.

— Чего ждать?

— Того, чтоб он сам оступился. — Головнин поглядел на меня. — А он оступится, потому что человек, который подделал опись, спокойно не спит. О Портсмуте более никому. И вот что, Андрей Ильич. Вы сделали своё дело хорошо.

* * *

Наутро я взялся за лазарет. Из Хаслара я вернулся с тремя вещами, и все три хотел ввести немедля.

Штаб-лекаря Новицкого я поймал после утреннего обхода.

— Ваше благородие, дозвольте доложить о том, что я видел в госпитале.

— Докладывайте.

Он сел и приготовился слушать, и слушал, надо отдать ему должное, не перебивая.

— Первое. У них всякого поступающего больного моют.

— Как моют? — поднял он бровь.

— Целиком, с мылом. Одежду забирают и прожаривают, а взамен дают казённое бельё.

— И что это даёт?

— То, что он не приносит с собой того, что у него в платье, — сказал я. — Ваше благородие, я сам это видел: человека несут с нижней палубы, где он спал и потел три недели, и кладут ко мне в той же рубахе.

Скородумов, стоявший у шкафа, обернулся.

— Дык где ж я ему бельё возьму?

— Из моего запаса, Владимир Гаврилович. У нас лежит холст на бинты, а на первый случай хватит и двух рубах.

— А стирать кто станет?

— Я и стану, ежели больше некому.

Фельдшер хмыкнул.

— Вот ещё. Не хватало, чтоб подлекарь портки стирал. Прошку заставим.

— Прошка нынче при шкиперской.

— Дык вернут, — сказал Скородумов уверенно.

Стало быть, мы с Прошкой всё верно рассчитали, раз и фельдшер уверен, что его вернут.

— Второе. Больных надо отделять.

— У нас две койки, — заметил Новицкий.

— Две. А парусина есть, — я показал руками. — Ежели у нас ляжет горячечный, я его отделю завесой от того, у кого перелом. Это не палата, а всё лучше, чем рядом. В Хасларе у них цинготные отдельно, лихорадочные отдельно, раненые отдельно. И это записано у них в уставе, а не заведено по прихоти.

— Дык на «Диане» у нас так и было, — ввернул Скородумов. — Только не завеса, а парусина на леере. Василий Михайлович сам велел. И ведь помогало.

Новицкий немного подумал.

— Разумно. Дальше.

— Третье. Лист на всякого больного. Число, час, пульс, дыхание, жар, что давали, как спал. И записывать всякий день, а не когда вспомнится.

Я выложил на стол разграфлённый лист, который расчертил ночью. Скородумов заглянул через плечо.

— Дык у нас ведомость есть, — сказал он.

— Ведомость показывает, сколько у нас больных. А лист показывает, как идёт болезнь, — я провёл пальцем по строке. — Владимир Гаврилович, вот вам пример. Ежели у человека пульс третьего дня был шестьдесят, вчера семьдесят, а нынче восемьдесят пять, что это значит?

Фельдшер подумал.

— Что ему хуже.

— А по ведомости этого не видно вовсе. По ведомости он как лежал, так и лежит.

Скородумов почесал щетину.

— Мудрёно, — сказал он. — А ведь верно.

— И вот ещё что, ваше благородие. Четвёртое, и это уже не хасларское, а моё.

— Ваше?

— Моё. Но подсказали там.

То, что я собирался ввести, ни в каком Хасларе не водилось и завестись не могло ещё лет сто. А объяснять, откуда я это взял, мне было нечем. Зато у меня появилась удобная вещь. Я третьего дня был в лучшем морском госпитале мира, и всякий на этом корабле знает, что я оттуда вернулся. И ежели я скажу: «Так делают в Хасларе», — проверить это некому.

Обстоятельство это скверное. Только выбор у меня был между маленькой ложью и людьми, которые помрут оттого, что я промолчал.

— Ваше благородие, у нас люди не ходят к лекарю.

— Как это не ходят? — нахмурился Новицкий.

— А так. Матрос терпит до последнего. Он придёт,