Мир наизнанку 2 - Отшельник Извращённый
Ну булавка так булавка. В её платье сейчас булавок чуть ли не больше, чем ткани. Как тут не исколоться.
Окада достала карандаш из пучка, ткнула меня им в грудь.
— Раздевайся.
— Чего?
— За ширму иди. Там рубашка и брюки для мерок. Наденешь, выйдешь. Некогда мне через футболки обмерять, нам нужна идеальная точность.
Папаня счастливо закивал. Рэйка на подиуме смотрела в зеркало. В свои собственные глаза. Очень внимательно.
Я забрал сумку и пошёл за ширму с журавлями, подумав, что за одно утро меня уже вторая баба раздевает взглядом.
Только Окада-сан с совершенно другими намерениями.
Нательная рубашка оказалась белая, тонкая и сидела на мне так, будто её шили на прежнего Иши. А её, наверное, и шили на прежнего. В плечах тянуло. На спине трещало, когда я расправил лопатки.
Окада ждала рядом с ширмой. Здесь для мужчин даже отдельный уголок отгородили: своё зеркало, маленький подиум, всё как у взрослых тётечек. Только без посторонних глаз. Нельзя же допустить, чтобы кто-нибудь увидел мальчика в нательной рубашке.
Заботливые, сука. У нас мужики в реке голыми мылись. Максимум могли попросить подвинуться, потому вода вдруг тёплой стала. А тут целое помещение выделили.
Окада раскрыла на столике старую тетрадь. Пожелтевшую, в клетку, исписанную цифрами так густо, что страница была похожа на кружево.
— Сато Иши, — прочитала она вслух. — Весна прошлого года. Костюм на фотосессию. Рост… обхват… плечи…
Ага. Значит, Иши здесь уже наряжали. Для фотосессии, конечно. Не для ремонта гаража же.
Она приложила сантиметр к плечам, посмотрела в тетрадь. Потом перемерила.
Вынула изо рта булавки. Все восемь разом, как фокусница.
— Три сантиметра, — сказала она.
— Что три сантиметра?
— Плечи. Плюс три сантиметра с весны. Из них два нарастил — за последний месяц, чувствуется свежая мышца, ещё не села. — Она посмотрела на меня поверх очков. — У мальчиков в восемнадцать плечи не растут. У них растёт талия, если есть много сладкого. Чем ты занимаешься, мальчик?
— Жму.
— Что жмёшь?
— Штангу.
Окада помолчала. Потом снова сунула булавки в рот. Все восемь. Веером.
— До свадьбы перестань. Неделя осталась. Накачаешь ещё сантиметр — пиджак переделывать придётся.
— Тогда шейте больше.
Булавки у неё во рту разъехались, как усики у кошки. Улыбнулась?
— Сорок лет, — сказала Окада, — сорок лет ко мне ходят мальчики и просят ужать. Талию, бёдра, рукава, чтобы запястье казалось тоньше. А «шейте больше» мне говорили только дважды. Первый раз — беременная судья Верховного суда. Второй — вот ты сказал.
Заебись. В одном ряду с беременной судьёй. Не знаю, что это значит, но звучит как повышение.
Она промерила всё. Быстро, чётко, не дотрагиваясь до меня ничем, кроме ленты. Шею, грудь, руки, пояс. Диктовала сама себе, записывала карандашом. Потом сняла с вешалки пиджак.
Тёмно-серый. Чуть ли не чёрный, но когда на него падал свет, в ткани проступало серо-голубое. Как вода в реке зимой. Примерно как платье Рэйки. Пока весь в белых намёточных стежках, один рукав ещё толком не пришит.
Окада подняла его, собираясь помочь мне надеть.
Кончики пальцев охладило. Совсем чуть. Как напоминание.
Да ты, Феминисука, издеваешься⁈ Даже пиджак? Пиджак, блядь. Мне предлагают пиджак надеть, не всю оставшуюся жизнь содержать!
— Я сам.
Забрал его у портнихи.
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Сам он, — прокряхтела она. — Надевай сам. Только наметки мне не сбей. Собьёшь — будешь сам и переметать.
— Понял.
Надевал осторожно. Сначала один рукав, потом второй. Поправил на плечах, немного повернулся. Вроде сойдёт. Вообще, с непривычки всё кажется чужим. Как бронежилет, который с другого человека снял: сначала мешает, потом устроишь поудобнее — вроде носить можно, даже удобно.
Пальцы потеплели.
Я посмотрел в зеркало.
Пиджак ещё не дошит, на рукаве нитки торчат. А всё равно хорошо.
Повернулся боком, потом обратно. Плечи в нём выглядели шире, спину хотелось держать прямо. Даже лицо вроде другое стало. Не смазливый парень среди единорогов и не Сасукэ, которого я из себя перед камерой изображал.
Просто я. В костюме.
И выгляжу взрослым.
Надо же.
Я реально будто повзрослел.
Как же одежда меняет людей.
— Ишу-у-уня…
Из-за ширмы появилась папашина голова. Следом телефон. Он уже снимал.
Глаза у него блестели.
Ну всё. Сейчас начнётся.
— Пап, сюда же нельзя.
— Я отец, мне можно! — Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк. — Ишуня, ты… ты такой…
Щёлкнул ещё. Потом опустил телефон, чтобы разглядеть меня без экрана.
— Совсем уже большой… — Губы задрожали. — Жалко, мама не видит. — И прижал к лицу тот самый лоскут кремового шёлка.
Я стоял в пиджаке, боялся пошевелиться, чтобы намётку не порвать, и не знал, что ему сказать.
С Аканэ разобрался. Условия выторговал, по щеке её ещё умудрился похлопать. А здесь человек плачет, потому что сын вырос, и у меня ни одной подходящей мысли.
Он мне блины в виде зайцев делает. Лоб проверяет по десять раз. На свадьбе свидетелем видеть хочет.
И не знает, что его настоящий Иши…
Ладно.
Не сейчас, Петруха.
Положил отцу руку на плечо.
— Пап, ну ты чего. Всё хорошо. Просто пиджак примеряю.
— Не просто пиджак. — Он шмыгнул носом, убрал шёлк от лица. — Ты в нём на моей свадьбе будешь. Моим свидетелем.
Я сжал его плечо. Больше ничего не придумал. Просто похлопал, мол, держись.
Из-за соседней ширмы показалась помощница Окады. Молоденькая, в таких же чёрных нарукавниках.
— Сато-сама, ваш свадебный наряд готов к примерке. Пройдёмте в большой зал.
Папаша сразу поднял голову.
— Уже?
— Да. И фату сделали длиннее, как вы просили.
Фату.
Папане.
Батя Кабан, если ты оттуда смотришь — не смотри. Просто отвернись и подумай о чём-нибудь хорошем. О водонапорной башне например.
Отец торопливо вытер глаза.
— Иду! Иду-иду-иду! Ишуня, сыночек, подержи! — Сунул мне лоскут. С мокрым пятном от слёз. — Это на платок! Приложи к платью Рэйки-сан, пусть Окада-сенсей посмотрит, подходит ли цвет! Я быстренько!
И исчез за ширмой с такой скоростью, что я даже ответить не успел.
Остался стоять с мокрым шёлком в руках.
Окада посмотрела на лоскут, потом на меня.
— Иди.
— Куда?
— К ней. В пиджаке. Мне всё равно надо посмотреть, как вы рядом смотритесь.
Я и пошёл.
Рэйка заметила меня в