Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Аверкиев стоял рядом и слышал разговор.

— Благодарю, ваше превосходительство, — кивнул я. — Постараюсь, чтобы вместо жалобы до вас дошла весть о сотне готовых ружей.

— Вот это правильный ответ, — одобрил Ладыгин. — За мастера лучше говорит его работа. Но моё предложение всё-таки запомните: я его не для красного словца сделал.

Он пожал мне руку, затем попрощался со штабс-ротмистром и велел кучеру ехать осторожнее. Мы разошлись по саням, укрыли ноги полостью, и вскоре дом Ладыгина остался позади.

К вечеру поднялась метель. Вёрст за двадцать до Тулы кучер отказался ехать впотьмах, и мы заночевали на постоялом дворе.

В комнате я разложил на столе чертежи и сверху положил казённое предписание с подписями военачальников. Сотня ружей. Десять тысяч патронов. Собственный латунный лист. Ещё недавно всё это существовало лишь в моей голове, а теперь стало имперским заказом.

До Тулы оставалось двадцать вёрст.

А утром я наконец открою дверь мастерской — и начну превращать эти подписи в оружие.

Метель стихла только под утро. За ночь тракт замело, и последние двадцать вёрст сани с трудом пробирались по глубокому снегу. Поэтому в Тулу мы въехали лишь около полудня.

На заставе кучер уже собирался направить сани к моему дому, когда навстречу нам вышел человек в знакомом тулупе. Я узнал приказчика Голутвина, который обычно занимался приёмкой материалов и доставкой готовых изделий. Он стоял возле караульной будки, притоптывая ногами, и, едва увидел меня, поспешил к саням:

— Иван Тимофеевич! Слава богу, дождался. Я тут с самого утра, хозяин велел непременно вас встретить.

— Здравствуй, — обернулся я. — Что-то случилось?

— Хозяин велел прямо в мастерскую. Дело заводское. Он сам там находится, с утра ждёт.

Приказчик посмотрел на Аверкиева, но продолжать при нём не решился.

— Садись, по дороге расскажешь, — предложил я. — Много времени потеряем, если здесь разговаривать станем.

Он забрался рядом с кучером, и мы поехали дальше. По дороге удалось выяснить только то, что на мастерской появились заводские печати. Приказчик присутствовал при их установке, но объяснить, на каком основании чужие люди распоряжались имуществом Голутвина, толком не мог. Он несколько раз повторил, что имеется бумага, подписанная в заводской конторе.

Через некоторое время мы добрались до знакомого двора. За воротами слышался стук молотков, возле навеса двое рабочих переносили доски, а из столярной мастерской доносился запах свежей стружки. Судя по всему, работу здесь не останавливали, хотя обычного движения возле станков я не заметил.

Голутвин вышел из конторы ещё до того, как сани остановились. Вид у него был непривычно мрачный. Он пожал мне руку, поздоровался с Аверкиевым и велел приказчику позаботиться о багаже:

— Наконец-то приехал, Иван Тимофеевич. Я уж думал, на дороге задержались. Проходи, сейчас всё покажу.

Он оглянулся на людей, которые начали собираться возле мастерской, и придержал меня за рукав:

— Постой. Расстегни тулуп. Покажь людям. Пусть хоть это видят.

Я выполнил его просьбу. Утром, собираясь в Тулу, я достал медаль из футляра и надел поверх сюртука. Теперь стоило мне откинуть полы тулупа, как ближайшие рабочие сразу заметили золото.

— Наш-то, а? Золотая! — удивился пожилой ложевщик, отложив заготовку. — Это тебе в Петербурге пожаловали, Иван Тимофеевич?

— Там, — подтвердил я. — В Артиллерийском комитете вручили.

Матвей выбрался из мастерской и подошёл поближе.

— Я ж говорил — ружьё до государя дойдёт! — объявил он. — А мне никто не верил. Вон она какая, настоящая!

— Настоящая, Матвей, — усмехнулся я. — Только сама она ни станок не запустит, ни ружьё не соберёт.

— Станки мы и без неё запустим, — с гордостью возразил Матвей. — А медаль пусть висит. Приятно знать, что нашего мастера и в Петербурге разглядели.

Из соседнего помещения появился Никанор. Он положил инструмент на подоконник, вытер руки и некоторое время рассматривал награду. Затем пожал мне руку и спросил только, дали ли заказ.

— Добились, — ответил я. — Сто ружей и патроны к ним. Придётся теперь всерьёз готовить производство.

Никанор кивнул и перевёл взгляд на боковой вход, туда, где был мой угол. Что там, я уже знал от приказчика.

Голутвин дождался, когда люди вернутся к своим занятиям, и направился к боковому входу:

— А теперь гляди, что мне без тебя оставили.

Он провёл нас в ту часть мастерской, где я прежде работал с мерным инструментом и готовил детали для первых ружей. Угол возле стены оказался обвязан толстым шнуром. Он проходил через скобы, закреплённые на верстаке, охватывал закрытый ящик с мерами и уходил к полке с шаблонами. В нескольких местах шнур был соединён бумажными полосками, поверх которых стояли оттиски заводской печати в красном сургуче.

Рабочую поверхность верстака прикрыли холстиной, поверх которой проходил шнур с заводской печатью. Из-под края ткани выглядывала часть отцовской плиты Захара. Рядом стоял закрытый деревянный футляр образцового комплекта, а на полке висели шаблоны, тоже стянутые шнуром.

Я обошёл верстак, не прикасаясь к шнуру. Печати выглядели целыми. Всего я насчитал четыре оттиска: один на закрытом ящике, два на обвязке верстака и футляра с образцовым комплектом, последний — на полке с шаблонами. Рядом, на стене, висела бумага. Её прибили двумя гвоздями, так что прочитать текст можно было, не снимая. Я подошёл поближе.

Документ предписывал:

«По подозрению в употреблении казённых стволов в частной работе опечатать впредь до разбора».

Ниже следовало распоряжение сохранить находящееся под печатями имущество в неприкосновенности. Подписал бумагу управляющий хозяйственной частью по доверенности арендатора Тульского оружейного завода Струков. Дата стояла тридцать первое января.

— Кто такой Струков? — спросил я.

— Теперь хозяйственной частью при заводе распоряжается, — ответил Голутвин. — От арендатора доверенность имеет. Раньше я с ним почти не сталкивался. В конторе свои люди сидели, а он больше с поставщиками да заводским имуществом занимался. Теперь, видишь, до моей мастерской добрался.

— Когда печати поставили?

— Во вторник. Я ещё в дороге был. Они явились с бумагой и приказали всё это закрыть. Приказчик мой присутствовал, он тебе расскажет. Сам я в среду поздно ночью вернулся, уже ничего сделать не мог. Вчера Сретение было, контора заперта. А сегодня с утра поехал разбираться.

— И что ответили? — уточнил я.

— Ничего! — Голутвин махнул рукой. — Струков не принял. Писарь бумагу посмотрел и сказал: «По бумаге». Я спрашиваю, по какой ещё бумаге, если у меня собственное имущество опечатали? А он мне опять то же самое. Мол, ждите разбора.

Голутвин сердито дёрнул за край собственного сюртука,