Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

— У вас копия распоряжения имеется? — спросил я.

— Приказчик взял. Я его заставил на месте потребовать, хоть один толковый поступок успели сделать.

Он обернулся к двери:

— Поди сюда! Принеси копию и расскажи Ивану Тимофеевичу, как всё было.

Приказчик достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага оказалась переписана разборчиво, с указанием даты, подписи и должности Струкова. Я сверил её с прибитым распоряжением, затем попросил рассказать об опечатывании.

— Во вторник после обеда пришли двое заводских служащих со сторожем, — начал приказчик. — Бумагу предъявили, меня оставили присутствовать при опечатывании. Ящик и футляр открывали, осмотрели то, что внутри, потом велели закрыть. Холстину над плитами тоже приподнимали, после чего всё обвязали и наложили печати.

— Опись содержимого составляли? — я задумался.

— Нет. Я спросил, как потом удостоверить, что там лежало, а они ответили, что при разборе проверят.

Я снова посмотрел на распоряжение. Контора подозревала, что в мастерской пустили в работу казённые стволы. Но пока заводские служащие опечатали только меры и шаблоны. А бирки на стволах они хоть проверили?

Я вышел из угла к ствольщикам. Возле стены, как и прежде, стояла деревянная стойка с заготовленными стволами. Часть была уложена горизонтально, остальные размещались вертикально, с бирками на проволочных петлях. Стойку никто не обвязывал. На ней не было ни сургуча, ни бумажных полосок.

— А эти стволы при опечатывании смотрели? — спросил я приказчика.

— Смотрели. Один служащий даже подошёл сюда, бирки прочитал. Но закрывать не стали.

— Перекладывали что-нибудь? — уточнил я.

— Стволы не трогали. Только угол, — ответил приказчик.

Я повернулся к Голутвину.

— В распоряжении говорится о казённых стволах, — сказал я так, чтобы слышали все. — Стойка со стволами без печатей, а опечатан измерительный инструмент. Почему так сделали, спросим в конторе.

Я вернулся к верстаку и ещё раз осмотрел шнур. Документ подписал не начальник завода и не полицейский чиновник, а управляющий по доверенности арендатора. В той же заводской конторе, о которой писала Наталья Гавриловна, хлопотали за Ковригина. Печати поставили, пока Голутвин отсутствовал. Возможно, распоряжение появилось после известий о моём назначении, но никаких подтверждений у меня не было. Зато одно я знал наверняка. О казённых стволах при мне говорил Ремезов, в кабинете министра: они значатся в книжке Мокея, заводские книги приёмки и списания затребованы, а сведений о моей причастности пока нет. Теперь те же слова стояли в бумаге заводской конторы, только печать легла не на стволы, а на мои меры.

— Кстати, о Ковригине, — заговорил купец, заметив, что я изучаю подпись. — Я сегодня в конторе про него слышал. Оказывается, этот самый Струков его на поруки взял. Теперь при себе держит, возле заводской конторы. Чем он там занят, не знаю. Но вчера его люди видели.

— А Захар Кузьмич? — спросил я.

— На двор с тех пор не показывался, — ответил Голутвин. — Я к нему человека посылал, так он его и за порог не пустил.

Я сложил копию распоряжения и вернул её приказчику. Матвей, до этого наблюдавший за нами со стороны, подошёл к верстаку. Он попробовал заглянуть под холстину, затем остановился возле ближайшей печати.

— А ведь нам без этих мер и новую работу толком не начать, — произнёс он. — Сорвать её, Иван Тимофеич, и дело с концом. Чего они тут хозяйничают?

Он протянул руку к шнуру.

— Не трожь, — остановил я его. — Сорвём — завтра виноватыми будем мы, а не их бумага. Пусть всё остаётся, как поставили.

Матвей убрал руку, но недовольство у него никуда не исчезло:

— Ну хоть остальные работы продолжаем?

— Работу не останавливаем, — распорядился я. — Но к опечатанному углу — ни шагу. Даже если там лежит нужный инструмент, никто его не трогает.

Аверкиев, стоявший возле входа, подошёл к верстаку:

— Печать заводская. Тронете — протокол будет на вас, Курбатов. И на хозяина мастерской тоже.

— Не тронем, ваше благородие. А что сегодня она цела — это вы запишете?

Штабс-ротмистр посмотрел на ближайший оттиск, затем обошёл верстак и осмотрел остальные:

— Это факт. Запишу.

— Тогда составлю опись при свидетелях. Приказчик отдельно скажет, что видел во вторник. А что запишете вы, ваше благородие?

— Составляйте, — ответил Аверкиев. — Запишу нынешнее состояние печатей. Скрытого содержимого удостоверять не стану.

— Этого и не прошу, — кивнул я.

Я попросил принести бумагу, чернила, линейку и чистую доску, на которой можно было писать. Голутвин распорядился освободить стол в соседнем помещении. Туда же позвали Никанора, а приказчику велели пока никуда не уходить.

— Матвей, — обратился я к нему, — проследи, чтобы возле этого угла никто не работал до окончания описи. И ничего не передвигайте. Нам сейчас важнее сохранить всё как есть.

— Понял, Иван Тимофеич. Я и сам здесь постою, если требуется.

— Постой. Только сам тоже ничего не трогай, даже холстину не поправляй.

Когда принесли бумагу, я разделил будущую опись на две части: нынешнее состояние угла, которое все могли видеть, и содержимое опечатанных мест по свидетельству приказчика.

— Если написать, что под холстиной лежат все поверочные плиты, получится, будто мы их только что проверили, — пояснил я Голутвину. — А для этого пришлось бы нарушить печати. Поэтому свидетельство приказчика пойдёт отдельным разделом.

— А толк-то от такой бумаги будет? — спросил купец. — Ведь они всё равно могут сказать, будто там лежало что-нибудь другое.

— Могут. Но тогда придётся разбираться с показаниями человека, который присутствовал при опечатывании. А вот что печати сегодня целы, смогут подтвердить все, кто здесь находится.

— Убедил, Иван Тимофеевич, — кивнул Голутвин.

Начали с осмотра. Я медленно обошёл опечатанный угол, называя каждый предмет, а Никанор записывал расположение шнуров и печатей на черновом листе. Верстак стоял у наружной стены. Слева от него находился закрытый деревянный ящик, через скобы которого пропустили шнур. На крышке крепилась первая бумажная полоска с оттиском. На верстаке лежала холстина, под которой различались очертания нескольких предметов. У переднего края выступал угол знакомой плиты. Ткань прижимал шнур, закреплённый за скобы по сторонам верстака; на соединении стояла вторая печать. Футляр образцового комплекта стоял справа. Его крышку тоже удерживал шнур с отдельным оттиском. Последняя печать находилась на полке, где висели шаблоны.

В первую часть вошли только закрытый ящик, обвязанная холстина, видимый край плиты, футляр, полка и состояние четырёх печатей. О том, что находилось под ними, здесь не было ни слова.

Стойку со стволами мы осматривали уже при всех. Теперь я добавил к записи её расположение и отсутствие на ней заводских печатей, не утверждая ничего о происхождении самого оружия.

Я вернулся к столу и перенёс черновые заметки на чистый лист. В начале