Другая жизнь Ромы Гончарова 6 - Поток Нейтрино

Меня же интересовало другое. В прежней жизни я сам немало просидел у испытательных установок и знал, что сбой нередко оказывается не в изделии, а в измерении. Послушав еще немного, я поднял руку:

— А в случае, если датчик показывает, что блок в камере перегревается, как вы проверяете, что это не ошибка при измерении показаний?

— Вы правы, — кивнул Долгих, кажется, ему мой вопрос понравился. — В первую очередь мы проверяем датчик. Ставим в ту же точку аналог, откалиброванный отдельно, и сравниваем обе температуры с учетом погрешности каждого. Если показатели расходятся больше допустимой погрешности, разбираемся с измерительным каналом. Если сходятся, показание подтверждено, и можно искать, отчего блок греется… Впрочем, исправность всего остального этим еще не доказана.

Про саму лунную программу он под конец сказал только то, что испытательное оборудование должно быть готово раньше кораблей, поэтому его и строят уже сейчас.

Встреча закончилась в половине четвертого, а в четыре нас вернули в аудиторию, заканчивать программы. Мне, в принципе, оставалось немного, и первым делом я добавил в игру конец партии и начало новой: когда очередной фигуре негде было появиться наверху, игра останавливалась, показывала очки и ждала активации клавиши, чтобы начать заново с пустым полем. Все, что я запланировал, теперь было на экране.

Потом я взялся за проверки трудных положений, которые собирал на поле заранее: две заполненные строки подряд, поворот вплотную к стене, забитое до верха поле. Одно место пришлось поправить: при повороте у самого пола фигура проваливалась на клетку ниже.

После этого я сыграл сам, не для проверки — для удовольствия. Поле заполнялось, места для маневра становилось все меньше, и в какой-то момент я поймал себя на том, что ругаюсь вслух на длинную палку, которая не шла и не шла. Проиграл я быстро и с треском, начал новую партию и сыграл еще раз. Вот ведь залипательная хрень, в самом деле не заметишь, как щетиной обрастешь и сединой покроешься.

Без пяти восемь преподаватель велел сохраняться. Записав исходный текст и программу на дискету, я отдал ее преподавателю, и он отметил сдачу в списке. Менять в программе с этой минуты было ничего нельзя: завтра на защите мне предстоит продемонстрировать то, что готово к этому моменту. В целом программой я был доволен, багов не видел, но не все теперь зависело от нее, мне еще предстояло дождаться решения апелляционной комиссии, потому что, если я не получу назад несправедливо снятые баллы, никакая программа меня уже не спасет — тупо не хватит.

За этими мыслями я не заметил, как мы доехали обратно до гостиницы, где нас выгрузили и с миром отпустили до завтрашнего утра.

А когда я спустился на ужин, оказалось, что Мишка уже в ресторане и, как классический школьный Дед Мороз, обходит нашу компанию с подарками — то есть фотками, сделанными на экскурсии. Мне и самому было любопытно, что там вообще вышло, потому что с учетом погоды и техники на этих снимках мы с равной степенью вероятности могли походить на зеленых гусениц и марсианских гуманоидов, так что свои снимки я взял не без нетерпения, позабыв про мысли о баллах.

Как я и опасался, снимок у Ростральных колонн, где Лена стояла посередине, вышел темным, но при этом, как ни странно, не совсем ужасным, и мы все на нем были узнаваемы. Ребята, не избалованные хорошей техникой, остались вполне довольны и со смехом обсуждали, кто как вышел, меряясь синевой носов и краснотой ушей.

Посмеявшись со всеми, я нашел взглядом Киру, которая сидела через два стола с Леной и Вадимом, и подошел, когда она допила чай.

— Кир, давай пройдемся по Невскому? Час у нас есть.

— Давай, — ответила она и встала. — Думала, никогда не предложишь.

Откровенно говоря, мне такой ответ не понравился, тем более что сказала она это в присутствии Вадима, который прямо-таки изменился в лице. Мы с ним походя обменялись короткими взглядами, и хотелось надеяться, он понял, что я не собираюсь подлым образом уводить у него девушку из-под носа и вовсе не планирую романтическую прогулку по ночным питерским каналам.

Ну а если не понял, то Вадим куда дурнее, чем я о нем думал.

Вышли мы молча, Кира не спешила что-то говорить, а я просто не знал, как начать этот неловкий разговор. В конце концов она сама предложила остаться друзьями, а теперь получится, будто я подозреваю ее в тайном пристрастии ко мне, такому прекрасному и великолепному. Тьфу, даже звучит противно. Но поговорить было надо, так что я молча топал за Кирой, собираясь с мыслями.

Снег на Невском лежал мокрый, витрины горели, и Кира смотрела по сторонам так, будто приехала только сегодня.

— Я на вокзале думала, что он шире, — сказала она. — А он как наш Красный проспект, только с колоннами. — Она задрала голову на лепнину над витриной. — Я его по книжкам знаю лучше, чем наш. Иду и проверяю, где что стоит. Пока все на месте.

— А если бы что-то оказалось не на месте? — машинально спросил я.

— Написала бы в издательство, — серьезно сказала она, и я засмеялся первым.

Так мы прошли квартал, а потом оказалось, что заговорить о главном легче, чем я думал.

— Кир, спрошу по-дружески: что у тебя с Вадимом? Вы все время вместе, а понять, что между вами, я так и не смог.

Она помолчала, не оборачиваясь, прежде чем ответить, и я ее не торопил.

— Сама не знаю, Ром. Я вижу, как он ко мне относится, это и слепой не пропустит. И мне с ним хорошо: можно спорить до самого общежития, а когда мы долго не видимся, мне его не хватает. Только любовь ли это, как у него, я не знаю. Все вроде на месте, а уверенности нет. И большего я тоже не хочу.

Мы незаметно сбавили скорость и теперь едва брели, глядя на затухающие витрины.

— А когда он рядом, что ты чувствуешь? Не что думаешь — что чувствуешь, — спросил я и впервые задумался о том, а имею ли вообще право лезть в такие вещи. Любая дружба имеет свои границы, а мы не сказать, что не разлей вода. Но вроде бы Кира не возражала, и