Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Четверо не пришли ни в тот день, ни в другой. За троих получили жёны и матери по доверенности. Никита Сазонов был на целине; получать за него было некому, и его деньги Клавдия отложила отдельно, в конверт, и записала на обороте, кому и за что.

К вечеру двадцать восьмого касса, не считая конверта Сазонова, опустела до неснижаемых десяти тысяч.

Клавдия свела ведомость в тот же вечер, и она сошлась: выдано столько, сколько начислено, минус отложенное в конверт.

Двадцать восьмого же, между двумя фамилиями, Стожаров подошёл и сказал негромко:

— Пётр Данилович ждёт ответа.

Ответ у меня был готов с января, и я его тогда никому не сказал, потому что сперва надо было довести до этой ведомости.

— Остаюсь.

Он достал свою клеёнчатую тетрадь.

— Причину назовёте?

— Назову. Я позавчера при ста тридцати семи человеках подписался под графиком, который кончается в пятьдесят восьмом году. Уйти в марте — значит отдать этот график человеку, которому его никто не объяснит.

— Это всё?

— Нет. Ещё вот что: то, что мы за год завели, не передаётся в трёх словах. Три книги, отдельный счёт, срок у звеньевой. Это или живёт при том, кто его заводил, или через полгода вернётся в одну строку.

Стожаров записал и это.

— Пётр Данилович сказал, что третьего раза может не быть.

— Я помню.

Стожаров подошёл ко мне уже в дверях.

Он был у нас все три дня, сидел в углу, ничего не спрашивал и в разговоры не вступал ни разу.

— Егор Кузьмич. Мне нужна копия.

— Доклада? — переспросил я.

— Нет.

Он раскрыл свою клеёнчатую тетрадь.

— Три приложения. Первое — три книги звеньев, по которым считали. Второе — три льняные квитанции. Третье — ведомость распределения, вся, поимённо.

— Зачем?

— Заверенные, — сказал он, не отвечая. — И не позже десятого марта.

Я спросил ещё раз.

— Затем, что доклад можно написать какой угодно, — сказал Стожаров. — А это нельзя.

Приложения Клавдия Никитична готовила три дня.

Три книги звеньев переписывать было нельзя — они одни, — и с них снимали копии от руки, по разворотам, и на каждом развороте она писала «копия верна», ставила дату и расписывалась. Триста с лишним строк. Считать людям деньги ей давалось легче, чем это переписывать, и к вечеру второго дня она сказала, что если бы знала заранее, то весь год вела бы книги в двух экземплярах сразу.

Три льняные квитанции копировать было проще: они в четверть листа, и с них Клавдия сняла копии за час, а потом ещё полдня ходила по правлению и возвращалась к ним, потому что квитанция — бумага чужая, и ей всё казалось, что на копии не хватает чего-нибудь, что есть на подлиннике.

Кончилось это тем, что она приписала на каждой копии, какого цвета бланк и где на подлиннике стоит штамп.

Ведомость распределения — сто сорок девять фамилий с трудоднями и суммами — переписывали вдвоём: она называла, я писал, потом менялись и сверяли.

Пятого марта, в субботу, я привёз пакет Стожарову.

Кабинет у него в райкоме прежний: окно во двор, стол поперёк, три папки и чернильный прибор с одной непустой чернильницей. Прибавились две вещи: на подоконнике лежала стопка районных сводок за зиму, а на стене висел лист с расписанием весенних работ по одиннадцати хозяйствам, расчерченный от руки, и наше хозяйство стояло в нём третьим сверху, а не последним, как год назад.

Он разложил его на столе и стал смотреть не сверху, а с середины, как смотрит человек, знающий, где обычно прячут.

— Квитанций сколько?

— Три.

Он выложил их в ряд.

Двадцать девять тысяч семьсот шестьдесят. Тридцать тысяч пятьсот двадцать. И восемь тысяч четыреста восемьдесят.

Взял третью и подержал её отдельно.

— Эту зачем приложили?

Я сказал, что их три и что вы просили все.

— Я просил все, — согласился он. — Но вы сами могли бы «забыть». Я бы и не узнал, у меня в папке только сводные.

Я это, конечно, обдумывал.

Обдумывал я это два вечера и решил приложить, и решил по причине неблагородной: я знал, что рано или поздно эта квитанция всплывёт, потому что она есть в книге у Чернова и в акте повторной пробы, и всплывёт она тогда, когда меня рядом не будет и объяснить будет некому.

— Приложил, — сказал я.

— Правильно приложили. — Он положил её обратно в ряд, третьей. — Без неё это не метод, а везение.

И объяснил, и объяснял он не мне, а вслух, как объясняют самому себе, проверяя, — и тут мне наконец стало ясно, что он всё это время проверял не меня, а проверял свою собственную способность отличить сделанное от рассказанного, и что мои книги ему нужны были ровно за тем же, за чем мне нужен был Гринберг.

Три квитанции с одинаковыми цифрами доказывают, что колхоз в тот год хорошо сработал. Три разные, из которых одна втрое ниже прочих, доказывают другое: что в хозяйстве считают каждую партию отдельно, что различие видят и что различие это не прячут. Первое — итог. Второе — способ. Итог у всякого свой, а способ можно переложить в чужие руки.

— И вот ещё, — сказал он, доставая из своей папки лист.

Лист я узнал сразу.

Это была копия июльского протокола по Гари — та самая, которую я привёз ему двенадцатого августа и на которой он при мне поставил входящий номер, и на которой графы урожая тогда стояли пустые.

Теперь в них его рукой были вписаны три числа — те самые три веса, что взяли на току двадцать третьего августа.

— Сверял по акту от двадцать третьего августа, — сказал он. — Кладу четвёртым.

— Всеволод Игнатьевич…

— Не благодарите.

Вышло это ровно и, кажется, с некоторым раздражением.

— Кладу я его не для вас. Пустые графы летом и заполненные осенью на одной бумаге — единственное, чего нельзя подделать задним числом.

— А без него?

— А без него у вас там три цифры и честное слово.

Пятым приложил натуральный баланс.

Тот самый, поперёк кассы, что читался на собрании: приход, расход и шестнадцать центнеров с тремя десятыми остатка. И под чертой три строки