Прорыв - Константин Градов

Мостик вышел в четыре бревна, с перилами из бечёвки на кольях, и перила эти я велел ставить сам, и на вопрос, зачем перила на четырёх саженях, ответил, что так надо, и объяснять не стал.

Я перешёл с третьей партией и остался в узле.

Остался не по плану.

По плану я должен был вернуться на свой берег и оттуда управлять; так у меня записано, и так я делал всегда, потому что начальник, влезший в дело руками, перестаёт видеть больше своих десяти шагов.

Но в узле сидело сто десять человек из трёх разных партий и один поручик, и этому поручику к вечеру стало ясно, что удержать он не сумеет, и он не постеснялся сказать это вслух.

Я остался.

В седьмом часу германец начал бить по мостику.

Четыре бревна выдержали, но германец сделал хуже: положил четыре снаряда по обоим берегам, и берега эти, и без того топкие, обратились в кашу.

В восьмом часу порвался провод.

Порвался в двух местах, на обеих нитках, и оба раза за рекой.

Люди пошли сращивать, и оба раза их сняли: германец знал, где провод, потому что провод шёл по мостику, а мостик у него был пристрелян.

Двоих я после нашёл на берегу. Третий лежал на самом мостике, и снять его до темноты было нельзя.

В половине девятого я запретил посылать четвёртого.

Запретить это оказалось труднее, чем послать: вызвались сразу двое, и обоим пришлось объяснять, отчего не пущу.

Объяснил я числом: провод рвётся в двух местах, сращивать надо оба, на каждое нужно по три минуты открыто, а германец кладёт по мостику снаряд в полторы минуты.

К вечеру я сидел в захваченном германском узле на той стороне Гнилой Липы со ста десятью людьми, двумя пулемётами, без провода и без возможности послать человека раньше темноты.

Темнело.

За полчаса до полной темноты я в последний раз поднялся к амбразуре — германский узел был устроен так же, как тот, первый, с колпаком, — и посмотрел на запад.

И увидел то, чего лучше бы не видеть.

По дороге, в двух верстах, шла колонна. Пехота, в затылок, четыре в ряд, с обозом.

Считать я умею. Я считал её одиннадцать минут, по головам в ряду и по рядам в минуту, и сбился один раз, на девятой минуте, когда колонну заслонила роща, и пересчитал заново от рощи.

Четыре человека в ряду. Двадцать два ряда в минуту. Одиннадцать минут хода мимо одной точки.

Это без обоза и без того, что шло за перегибом и чего я не видел.

По дороге шло не меньше полка, и шло не в тыл, а сюда.

Свежий полк, не участвовавший в четырёхдневном деле, — это резерв, снятый откуда-то и подвезённый по железной дороге, и подвезён он не для того, чтобы отдыхать.

Завтра к утру этот полк будет здесь.

Об этом надо было доложить немедля.

Провода не было. Мостик простреливался. До темноты оставалось двадцать пять минут, и в эти двадцать пять минут ни один посланный не дошёл бы.

А после темноты — дошёл бы, и дошёл бы к полуночи, и в полночь на нашем берегу узнали бы то, что я знаю сейчас.

Я стоял у амбразуры шириною в ладонь, смотрел, как по дороге в две версты длиной идут люди, которых завтра поведут на нас, и понимал очень простую вещь.

Всё, что можно было сделать для завтрашнего дня, сделано мною за последние два месяца и записано в чужие книжки.

А сегодня, отсюда, я не могу сделать ничего.

Первое, что я сделал в темноте, — сосчитал.

Считать в чужом узле, ночью, при трёх огарках, неудобно, но иначе я не умею начинать.

Людей сто десять. Из них моих — сорок один, из третьей партии; остальные шестьдесят девять — чужие, из двух рот того полка, который шёл за нами, и с ними поручик, фамилию которого я тогда узнал впервые: Векшин.

Векшин был мне до того дня неизвестен вовсе, и это надо объяснить, потому что за четыре дня он сделался человеком, о котором я думаю до сих пор.

Лет ему было около тридцати, роста небольшого, из фельдшерских детей; в пятнадцатом году он вышел из военного училища прапорщиком и после того ни разу не был в тылу дольше недели.

Он не спорил со мной ни разу и ни разу не согласился молча: на всякое моё распоряжение он говорил «понял» и повторял его своими словами, короче, и в этих его словах всегда оказывалось на одну подробность больше, чем в моих.

Пулемётов два, оба германские, снятые с их же гнёзд и переставленные нами в шесть вечера.

Лент к ним — одиннадцать.

Патронов у стрелков — по шестидесяти на человека; у тех, кто дрался за узел, меньше, у пришедших после — больше.

Гранат — двадцать девять.

Воды — три фляги на сто десять человек и река в сорока саженях, простреливаемая с двух сторон.

Тетради у меня не было.

Тетрадь была у Тарабрина, а Тарабрин остался на том берегу с шестой партией, оттого что счёт ведётся там, где сходятся все донесения, а не там, где стреляют.

Я это сам так поставил год назад и от своего не отступаюсь.

Поэтому в ту ночь я писал на германской бумаге, найденной в блиндаже, — на обороте их же ведомостей, — и писал огрызком чужого карандаша, потому что свой отдал днём и забыл взять обратно.

Германские ведомости, на обороте которых я писал, были расчётом суточного довольствия на двести восемнадцать человек.

Двести восемнадцать — это гарнизон узла до восемнадцатого августа.

Мы взяли узел, потеряв семерых; в узле было к тому часу семьдесят с небольшим, остальных он оттянул раньше.

Написал я тогда три страницы, и все три были про узел.

Обвод. Узел устроен германцем в расчёте на огонь с востока, то есть с нашей нынешней стороны; стало быть, к утру всё надо перевернуть.

Сектора. Два пулемёта на четыре подхода — значит, один сектор остаётся пустым всегда, и пустым надо делать тот, который простреливается с нашего берега.

Смена. Людей разделить на три очереди: две у бруствера, одна спит; менять через два часа. Тогда у каждого выходило по восемь часов сна в сутки, и это много, и я это