Прорыв - Константин Градов

Он снял очки, протёр их, надел обратно и сказал:

— Николай Петрович. Если завтра со мной что-нибудь, у меня в землянке под нарами ящик. Там ваши двадцать листов, полные, и моя книжка с выписками, и одиннадцать дощечек. Я велел Свиряеву знать про ящик.

— Ничего с вами не будет.

— Разумеется, — согласился он. — Я просто говорю, где ящик.

Всю ночь на восемнадцатое я переделывал то, что писал шесть дней.

Переделывал из-за четырнадцати печатных страниц, найденных в сумке телефониста.

Германское наставление говорило о нас правду и объясняло, как обратить наш порядок против нас.

Человек, читающий такую бумагу про себя, может сделать одно из двух.

Может отменить свой порядок и придумать новый — и остаться накануне дела с непроверенным приёмом и с людьми, которых учили другому.

Или может оставить порядок и переменить в нём то, за что противник намерен хвататься.

Я выбрал второе, и вот что вышло.

Вехи.

Вехи я поставил. Поставил их демонстративно, с вечера, на открытом поле между оврагами, — тридцать шесть штук, в три нитки, ровно так, как ставят перед атакой, и ставил их нарочно неловко: с шумом, с двумя фонарями, прикрытыми небрежно, так, чтобы германский наблюдатель их непременно засёк и уверился, что засёк сам.

Настоящие проходы шли не там.

Оба оврага, идущие поперёк к неприятелю, кончаются шагах в ста двадцати от его проволоки, и по ним человек проходит две трети пути, не показавшись вовсе; вехи там не нужны, потому что дно оврага само есть веха.

Стало быть, из четырёхсот саженей фронта настоящая работа шла на двух участках по восемьдесят саженей, а триста двадцать саженей были предъявлены противнику пустыми и с вехами.

Счётчики.

Счёт я не отменил — без счёта у меня рассыпается всё, — но переменил в нём три вещи.

Первое: счётчик не держит часов в руке. Часы у старшего партии, а счётчик считает вслух по его первому окрику и дальше ведёт сам, шагами.

Второе: счётчиков в каждой партии не один, а трое, и все трое знают порядок целиком; убьют первого — считает второй, и цепь не заметит перемены.

Третье: счётчик не идёт впереди и не отличается ничем — ни повязкой, ни голосом. Он в цепи третьим или четвёртым, как все.

Связь.

Провод я пустил не одной ниткой, а двумя, по разным оврагам, с расхождением в семьдесят саженей, и на каждой поставил по два человека с инструментом — не телефонистов, а своих, обученных сращивать.

Перенос огня.

Вот тут я не переменил ничего и до сих пор считаю, что не имел права.

Перенос по времени — единственное, что работает, когда наблюдатель не видит цели; всё прочее держится на сигнале, а сигнал в дыму не виден. Я оставил перенос по времени и принял то, что противник это знает.

Оставалось одно, чего я не мог решить до самого вечера: кому ставить ложные вехи.

Работа эта на вид простая и на деле смертная: ставить надо шумно, с фонарями, на открытом поле, в двухстах саженях от германской проволоки, и уйти прежде, чем по тебе откроют, — а откроют непременно, потому что в том и весь смысл, чтобы заметили.

Вызвались одиннадцать.

Взял я шестерых, старшим Михеева, и дал им единственное указание, какое тут стоило дать: ставить не все тридцать шесть подряд, а тремя заходами по двенадцать, и после каждого захода уходить и ждать четверть часа.

Германец открыл на втором заходе, как я и рассчитывал.

Вернулись все шестеро. Один с осколком в ноге, ниже колена, и он ругался всю дорогу не от боли, а оттого, что не поставил последних четырёх вех и считал работу незаконченной.

Вехи эти доставил на место Михеев сам, в третий заход, один.

Расписание переписали в семи видах к трём часам ночи.

В четвёртом часу я обошёл партии.

Большинство спало.

Лыков не спал: сидел и в третий раз проверял ножницы, по одной паре.

Тарабрин не спал: переписывал восьмой вид расписания, для себя, мельче обычного, чтобы уместилось в книжку.

Зотов уснул у жерди; даже во сне голова его клонилась набок.

* * *

Артиллерия начала в четыре ноль ноль.

Били долго и били хорошо. Три часа.

Впервые за войну я видел, как по проволоке работают так, как надо.

Не по площади. По участкам, по очереди, с проверкой.

Двенадцать участков по двадцать саженей. На всякий — по батарее и по сроку.

Отбили тридцать минут — перенесли на следующий. К шести часам вернулись к первому и прошли по второму разу.

Второй раз — это и есть главное. За два года я такого у нас не видел: первый проход валит колья, второй рвёт то, что легло.

Свиридова у нас теперь нет, он в другой армии, но батарейный капитан на нашем участке оказался человеком того же склада: он прислал ко мне накануне своего наблюдателя и сидел с ним на моём же бугре с шести вечера.

В шесть тридцать огонь перенесли на вторую линию.

Мы вышли.

Первая и вторая партии — по оврагам, гуськом, без единого слова.

Правым оврагом вёл я. Левым — Туров.

Разделились мы так не по старшинству, а по расчёту: левый овраг длиннее на семьдесят саженей и выходит под углом, там больше решать на месте, а решает Туров теперь не медленнее меня.

Условились о двух вещах.

Первая: кто выйдет из оврага раньше, тот ждёт другого до семи двадцати и не начинает.

Вторая: если один из двух не выйдет вовсе, второй идёт один и не посылает узнавать.

Обе эти вещи он повторил за мною вслух, как повторяют приказ, а на второй коротко хмыкнул.

Я шёл со второй партией правым оврагом.

Дно оврага сухое, глина, идти легко. Двести сорок шагов.

В шесть пятьдесят пять мы были у обреза оврага, в ста двадцати шагах от проволоки.

Дальше — открыто.

Сто двадцать шагов под своим огнём: снаряды ложились в семидесяти саженях левее, по второй линии, и осколки шли поверху.

Проходы проверяли руками, как в июне.

Правило тут одно, и куплено оно дорого: то, что с бугра видится проходом, на четвереньках оказывается ямой с проволокой на дне.

Щупали втроём на проход: первый идёт, второй считает шаги, третий держит конец бечёвки, чтобы после не искать это место заново.

Шесть проходов из двенадцати оказались готовы: рвано, но проходимо. Ширина