Прорыв - Константин Градов

— Я вам должен объяснить, — сказал он.

Первую фразу он произнёс легко. Перед второй снял очки, протёр чистое стекло и начал сначала.

— Двадцать девятого июня мы взяли узел. Девятнадцать минут, четверо убитых. Хорошо взяли. Потом я решил, что главное сделано.

Он надел очки, но на меня не поглядел.

— Бруствер не перевернул. Людей не сменил. Через час двадцать они вошли со стороны своего тыла, а мы сидели лицом к нашему. За сорок минут — тридцать четыре.

Пятницкий обернулся к дороге. Двадцать три человека стояли там, где он их оставил; один держал повод, двое уже сняли сапоги и вытряхивали пыль.

— Я тогда взял у вас то, с чем идти, — продолжил он. — Остальное оставил в бумаге. Теперь пришёл за остальным.

Мои двадцать листов он держал обеими руками. Края первых страниц были серыми от пальцев, середина оставалась светлее.

Я раскрыл на одиннадцатой странице и закрыл.

— Четыре дня мало. Останьтесь на шесть.

— У меня отпрошено четыре.

— Я напишу вашему начальнику. Останьтесь на шесть.

Он подумал и остался на шесть.

* * *

Учили мы их с десятого по пятнадцатое.

Учили не всему. Первую половину они знали лучше моих новых.

Начали со второго дня взятия — с той минуты, когда участок взят и все считают, что дело сделано.

Этот порядок стоил мне мая, июня и всего правого столбца.

Первое. Бруствер перекидывают немедленно. Не после того, как вынесут раненых, а одновременно.

Второе. Ходы режут поперёк, отсекая тыл противника от взятого куска.

Третье. Пулемёты снимают с австрийских гнёзд и ставят заново — потому что старое гнездо противник знает наизусть.

Четвёртое. Смену дают по часам, а не по виду. В июне мы трижды оставляли взявших окоп дольше сорока минут; все три раза они пропускали первое, что должен был сделать свежий.

Пятое. Первый, кто приходит на взятое, — не подкрепление, а счётчик с часами.

Макет отрыли в роще за два дня.

Германский окоп в три линии, с ходами и с гнёздами, по нашей же аэрофотографии.

Копали двести рабочих. Копали и ругались на то, что роют, чтобы потом самим же портить.

Гоняли по этому шесть дней, по восемь часов.

Первый заход у них вышел в двадцать восемь минут при норме двенадцать.

На четвёртый день — четырнадцать. На шестой — двенадцать сорок.

Не оттого, что научились. Оттого, что перестали спорить.

Спорили они всё первое утро.

Спорили о бруствере: зачем перекидывать сразу, если раненых ещё не вынесли.

Лыков объяснял им это трижды и на третий раз объяснил делом.

Он поставил четверых на бруствер и дал команду «контратака слева».

Четверо остались стоять открытыми. Больше не спорили.

На второй день Лыков добавил к задаче двух раненых — положил перед ходом людей с красными тряпками на рукавах и велел считать, что один не ходит, второй ранен в плечо.

При первом заходе к ним бросились восемь человек. Один тащил за ноги, двое подхватывали под мышки, остальные толклись рядом и давали советы. Бруствер в это время стоял неперевёрнутым.

Лыков остановил часы.

— Двух выносят восемь. Вы германцу ещё шестерых решили подарить?

Ему ответили, что своих не бросают. Ответили зло: двое из лежавших были из их двадцати трёх, и на июньском узле они действительно вытаскивали друг друга без счёта.

Пятницкий вмешался впервые за два дня.

— Своих не бросать. Шестерым — к брустверу. Двоим — носилки. Повторить.

Во второй раз к раненым пошли четверо. Пятницкий снял двоих и поставил рядом: если один носильщик упадёт, они подменят, но до того работают с землёй. На третьем заходе лежавших вынесли за минуту сорок, а бруствер повернули на три минуты раньше прежнего.

После обеда Тарабрин убрал часы у старшего первой группы и на шестой минуте объявил его убитым. Люди остановились. Тот, кто шёл следом, знал задачу, но не знал времени; тот, у кого были вторые часы, считал себя подносчиком и команды не принял.

Сорок две секунды они спорили, кто старший.

На настоящем узле сорок две секунды пришлись бы как раз между первым германским выстрелом и второй гранатой.

Пятницкий записал на полях своей книжки: «Часы переходят вместе с командой». Потом зачеркнул «вместе» и написал: «раньше команды».

На пятом дне мы не дали им ни порядка, ни старших. Вход в макет обозначили занятым, один из ходов — заваленным, направление контратаки сменили уже после начала. Свиряев повёл людей по дну сухой канавы, хотя в книжке такого хода не было, и поставил пулемёт не в готовое гнездо, а за кучей вынутой земли.

— Почему сюда? — спросил я после.

— Отсюда видно, зачем он нужен, — ответил Свиряев. — А из гнезда только место видно.

Пятницкий услышал и больше в тот день в книжку не заглядывал.

Свиряев, унтер-офицер, тот, что вывел остатки двадцать девятого июня, работал молча и лучше всех.

На третий день он подошёл ко мне с вопросом.

— Ваше высокоблагородие. А отчего вы про это в двадцати листах не написали?

Я полез в тетрадь и нашёл.

Написано было. Пункты седьмой и восьмой, страницы одиннадцатая и двенадцатая.

— Написано, — сказал я.

— А отчего мы не сделали?

— А вот это уже не ко мне.

Он подумал и согласился, что не ко мне.

Тут же, впрочем, выяснилось и другое, и выяснил это Тарабрин, который на четвёртый день сличил свою тетрадь с их книжкой.

В их книжке седьмой и восьмой пункты были переписаны. Не выброшены — переписаны, короче, в одну строку каждый.

«Взятое закреплять».

«Людей менять».

И всё.

То, что у меня занимало две страницы с примерами и с числами, у них стояло двумя строчками, из которых ничего нельзя понять, кроме того, что надо быть молодцом.

Сокращал не Пятницкий. Сокращали в штабе корпуса, при рассылке, для краткости.

Разослали их весной по двенадцати штабам, и в скольких из двенадцати они дошли целыми, мне неизвестно и теперь.

Пятницкий, когда ему это показали, ничего не сказал, а вышел из землянки и вернулся через четверть часа.

Вернулся он с одиннадцатью дощечками, снятыми на своём участке перед