Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Отец посмотрел на меня, когда я проснулся после очередного загула и сказал – ты едешь к Гале. Не почему, не давай поговорим, не я понимаю. Просто – едешь к Гале.

Я поехал.

Не потому что согласился. Просто потому, что разговаривать было не с кем. Мамы нет, отец смотрит как на проблему которую надо решить, Кристина смотрит с той аккуратной дистанцией которая хуже открытой враждебности.

Сел в самолет и улетел.

На лавке в сквере было уже совсем холодно.

Встал, отряхнул куртку, пошел обратно. Шел и смотрел на окна. В маленьком городе в домах светится много окон даже поздно вечером, люди здесь не торопятся гасить свет. В Москве в это время половина окон уже темная.

Одно окно на третьем этаже пятиэтажки у поворота светилось ровным желтым. Я посмотрел без особой причины, просто смотрел на ходу. Потом вспомнил что тетя Галя говорила, что вот этот дом, там живут Лавровы, мать одна детей поднимает, старшая девочка молодец держится, а вот отец сидит за убийство.

Остановился. Постоял секунду. Потом пошел дальше. Маленький город. Все знают где живут все. Я все еще не привык.

Тетя Галя не спала, сидела на кухне с чаем, сделала вид что случайно. Я разулся, повесил куртку.

– Чаю? – спросила она.

– Да.

Она налила, я сел, кот пришел из комнаты, потерся об ногу, первый раз за полтора месяца. Я посмотрел на него.

– Он людей чувствует, – сказала тетя Галя негромко. – Раньше только ко мне шел.

Не ответил, просто опустил руку, кот потерся об нее головой, постоял секунду и ушел обратно. Мы с тетей Галей пили чай молча. Это было нормально – молчать. Она не заполняла тишину, просто была рядом.

Я подумал, что мама тоже умела молчать рядом. Это редкое умение. Большинство людей боятся тишины и торопятся ее заткнуть. Отец боится. Всегда заполняет: словами, планами, повесткой. Может поэтому Кристина. Она тоже всегда что-то говорит.

– Теть Галь,– она подняла взгляд.– Ты помнишь маму?

– Помню. Мы не очень близко общались, она в Москве, я здесь. Но помню. Хорошая была. Тихая.

– Да, – сказал. – Тихая.

Мы замолчали снова, за окном все шел снег. Город спал под ним тихо, без суеты, как умеют только маленькие города. Я допил чай.

– Спокойной ночи.

– Спокойной, Клим.

Лег, кот пришел и лег в ногах, молча, как будто так и было всегда. Я смотрел в потолок и думал об окне на третьем этаже. Не о Лавровой. Просто об окне. О том что кто-то не спит в полночь в маленьком городе и это почему-то не так одиноко как кажется.

Телефон лежал экраном вниз. Пять пропущенных от отца. Я не перезвонил.

Дарина. Декабрь

В библиотеку я хожу по вторникам и четвергам. Не потому что расписание, просто так получилось. В эти дни после шестого урока мама забирает Машу сама, у нее выходной. Это значит, что у меня есть полтора часа когда я никому ничего не должна. Никому не нужна.

Людмила Васильевна знает. Иногда оставляет мне книгу, кладет на стол у окна, где я всегда сижу, с запиской. Записки короткие: прочти до среды или просто тебе понравится. Она не ошибается.

В этот вторник на столе лежал Камю. Посторонний. Без записки, просто книга и больше ничего. Сняла куртку, достала тетрадь по химии, надо было дописать конспект, только тогда увидела его.

Зорин сидел у дальнего окна.

Не с учебником, сидел и просто смотрел на улицу. Руки на столе, одна поверх другой. Снег за стеклом шел густо, и в библиотеке от этого было светлее чем обычно, такой ровный белый свет без теней.

Он меня не заметил. Или заметил и не подал виду. С ним не поймешь. Я села за свой стол через два ряда от него, спиной к окну. Открыла тетрадь, написала дату, посмотрела в конспект.

Диссоциация электролитов. Смотрела на эти слова минуты три.

Библиотека в нашей школе маленькая: одна комната, три ряда стеллажей, четыре стола. Пахнет старой бумагой и батареей которую никогда не убавляют, зимой здесь всегда немного душно.

Раньше сюда приходили на переменах, посмотреть что-то, взять учебник. Теперь почти никто не приходит. Людмила Васильевна говорит, что это примета времени. Говорит без осуждения, просто констатирует.

Я люблю это место именно потому, что сюда никто не приходит. Поэтому присутствие Зорина было как посторонний предмет на привычном месте. Раздражает не потому что плохо, просто не там.

Написала заголовок. Потом еще раз посмотрела на Зорина. Он не шевелился. Серьезно смотрел в окно, словно там было что-то важное. Там был снег и крыша соседнего корпуса.

Не мое дело, сказала себе. Открыла учебник. Прошло минут двадцать. Я написала полстраницы конспекта, почти забыла что Зорин там, он был просто фоном, как батарея или снег за окном.

Потом уронила карандаш.

Он закатился под соседний стол, не под его, просто между нами. Посмотрела, карандаш лежал у ножки стула в трех рядах от меня. Встать, дойти, поднять. Делов на десять секунд.

Я не двигалась секунды четыре, сама не понимаю почему. Просто сидела и смотрела на карандаш. Потом Зорин встал. Молча, без вопроса, просто встал, прошел, поднял карандаш. Вернулся, положил на край моего стола.

Сел обратно. Я смотрела на карандаш. Потом взяла его и продолжила писать. Зорин снова смотрел в окно. Прошло еще минут двадцать. Тишина была нормальная – не напряженная, просто тишина. Батарея гудела ровно. Снег за окнами шел и шел.

– Ты каждый день здесь? – спросил Зорин. Не вздрогнула, он говорил негромко, под стать библиотеке.

– По вторникам и четвергам.

– Я по вторникам. Оказывается.

Посмотрела на него, а Клим смотрел в окно – не на меня.

– Мешаю? – спросил. Без интонации, просто вопрос.

Подумала секунду. Честный ответ был – немного. Но не потому что он делал что-то не так. Просто я привыкла быть здесь одна.

– Нет.

Он кивнул. Снова тишина. Я вернулась к конспекту, написала еще абзац, почувствовала что он смотрит, но не на меня, но в мою сторону.

– Камю?–