Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Подняла взгляд, Клим смотрел на книгу, которая лежала рядом с тетрадью – Людмила Васильевна оставила.

– Людмила Васильевна подкидывает.

– Читала?

– Буду.

– Я читал. Там главный герой на похоронах матери не плачет. Потом его за это судят.

– Я знаю о чем книга.

– Да, конечно.

Снова замолчал, я написала еще строчку.

– Просто странно, – сказал Клим, не мне – скорее в окно. – Что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Положила ручку. Смотрела на Зорина, он не смотрел на меня, все время в окно, на снег, куда-то туда.

– Или не хочешь, – добавил тихо.

Я не ответила, не потому что нечего было сказать. Просто некоторые вещи не требуют ответа – они просто повисают в воздухе и это нормально. Он, кажется, это понял. Не стал ждать.

Мы молчали еще минут пятнадцать. Я дописала конспект, закрыла тетрадь. Открыла Камю, прочитала первую страницу. Сегодня умерла мама. Или вчера – не знаю. Закрыла. Посмотрела на часы, прошло полтора часа. Надо было идти, мама забирает Машу только до шести, потом сестра одна.

Собрала вещи. Надела куртку. Подняла рюкзак. Клим все сидел, я не знала собирается ли уходить или еще нет, и не спрашивала. Прошла мимо его стола к выходу. У двери остановилась. Сама не поняла почему остановилась. Постояла секунду спиной к нему, лицом к двери.

– Зор.

Он обернулся, я это почувствовала, не видела.

– Карандаш можешь оставить себе. У меня есть.

Открыла дверь и вышла.

На лестнице было холодно, батареи на первом этаже грели хуже. Я шла вниз и думала о том, что это странно, зачем я это сказала. Карандаш обычный, их у меня штук десять в пенале, не жалко. Но я специально остановилась.

Зачем?

Вышла на улицу. Снег сразу облепил волосы и куртку, он был густой, настоящий, декабрьский. Я подняла капюшон и пошла к выходу со школьного двора. Думала о том, что он сказал про Камю. Странно что за это судят. За то что не умеешь показывать.

Или не хочешь.

Я никогда не думала об этом так, что это два разных случая. Не умеешь и не хочешь. Большинство людей, когда видят, что я не плачу и не злюсь публично, решают, что не умею. Что у меня нет. Что я холодная.

Мне удобно что они так решают. Но он сказал или не хочешь – как будто это тоже вариант. Как будто это тоже нормально.

Шла по улице и думала: откуда он знает разницу? Богатенький московский мальчик с отцом-юристом и молодой мачехой, это тоже кстати слухи, но я склонна им верить. Что он знает про не хочешь показывать.

Остановилась у перехода. Красный. Машины шли медленно – снег, скользко. Не мое дело, сказала я себе в третий или четвертый раз за день.

Маша ждала у ворот, мама успела, стояла рядом в расстегнутом пальто, курила. Увидела меня, кивнула.

– Рано сегодня, – сказала она.

– Нормально.

Маша бросилась ко мне, обняла за куртку, уткнулась носом в живот. Я погладила ее по голове автоматически.

– Дар, а мы пойдем за елкой? – спросила Маша в куртку.

– Посмотрим.

– Ты всегда посмотрим.

– Потому что надо смотреть.

Маша отлепилась, посмотрела на меня снизу вверх с видом человека, которому надоело ждать. Семь лет – а этот взгляд у нее уже отработан.

– Пойдем, – сказала. – За маленькой. Большую некуда ставить.

Маша немедленно успокоилась. Взяла меня за руку и потащила вперед. Мама шла сзади, докуривала, я не оборачивалась.

Шли втроем по заснеженной улице, Маша болтала про елку, про то какие игрушки повесим, про то что в прошлом году шарик разбился и надо купить новый. Я слушала вполуха и думала о библиотеке.

О тишине которая была нормальной. О карандаше на краю стола. О том что Клим остался сидеть у окна когда я ушла и, наверное, сидит там до сих пор. Смотрит в снег. Думает о чем-то своем.

– Дар. Дар, вот она, смотри,– Маша дернула меня за руку.

У входа в хозяйственный магазин стояли елки, штук двадцать, разные. Маша уже тянула к самой маленькой пушистой, кривоватой, с одним голым боком.

– Вот эта, – сказала Маша с уверенностью человека который принял решение.

– Она кривая.

– Она красивая.

Посмотрела на елку. Действительно кривая. И правда пушистая.

– Хорошо.

Маша радостно взвизгнула и побежала к продавцу. Мама встала рядом со мной, посмотрела на елку.

– Кривая, – сказала она.

– Маше нравится.

Мама помолчала. Потом:

– Ты сегодня другая какая-то.

Я посмотрела на нее.

– Нормальная я.

Она не ответила. Просто смотрела с той виной в глазах которую я не умею смотреть спокойно. Я отвернулась.

– Мама, плати за елку, – сказала я. – Маша уже договорилась.

Дома мы поставили елку в угол, она наклонилась сразу и пришлось подпереть книгами. Маша вешала игрушки громко и с комментарием к каждой. Мама заварила чай и ушла к себе. Я сидела на полу рядом с елкой и смотрела как Маша вешает стеклянный шарик, осторожно, двумя руками, высунув язык от сосредоточенности.

Повесила. Выдохнула. Посмотрела на меня торжественно.

– Видела?

– Видела.

– Не разбился.

– Молодец.

Маша улыбнулась и полезла за следующей игрушкой. Я смотрела на кривую елку с голым боком и думала о том что этот вечер нормальный. Не плохой. Просто нормальный. Это уже что-то..

Маша протянула мне маленькую игрушку в форме звезды, облезлую на одном боку.

– Вот эту ты повесь. Она для смелых.

– Почему для смелых?

– Потому что она страшненькая. Ее никто не хочет вешать. А ты смелая.

Я взяла звезду. Посмотрела на нее. Облезлая, кривая, с погнутым крючком. Встала. Повесила на самую видную ветку.

– Вот, – сказала Маша удовлетворенно. – Теперь хорошо.

Я посмотрела на елку. Кривая. С голым боком. С облезлой звездой на видном месте. Хорошо, подумала я. Наверное.

Клим.Декабрь. За неделю до каникул.

Отец прислал билет в четверг. Просто скинул в мессенджер, без предисловия, без вопроса. Просто скриншот, двадцать третье декабря, вылет в семь утра. И одно слово: жду. Я смотрел на этот