Журналист - Игорь Валериев
Оказывается, что среди стрельцов, которые осели на этих землях, образовав верхний порядок села, было много различных мастеров: и плотников, и каменщиков, и штукатуров, и пильщиков. Стрельцов в Москве часто привлекали к строительным нарядам, где они и получили огромный опыт, передавая свои навыки в семье от отца к сыну. Мало того, они, поселившись на земле в Крюковке, оставались посадскими людьми и никогда не были крепостными, а потом монастырскими, когда село приписали к монастырю. Зарабатывали стрельцы и их потомки деньги своим мастерством, а не сельским хозяйством.
Например, мой прадед был замечательным каменщиком и мастером лепнины из алебастра, как и его отец, то есть мой прапрадед. После того, как прадед вернулся с Гражданской войны и женился, для того, чтобы выжить в те голодные годы, организовал строительную бригаду из таких же умельцев, и на сезонные заработки уезжали в Армению, где отделывали замки местных князьков. Там Советской власти практически ещё не было в те годы. Он и погиб в Гянже, когда делал лепнину для электрической люстры. Кто-то завёл для пробы генератор, а дед, не зная об этом, коснулся оголённых проводов, которые торчали из потолка, который он отделывал лепниной. И прадеда не стало. Его и похоронили в Гянже.
А ещё дед рассказал, что Крюковские мастера настолько славились, что даже архитектор Щуев, когда делал мавзолей для Ленина, привлёк для этого бригаду крюковцев. Если бы прадед тогда не уехал в Баку, то и он бы обязательно вошёл в ту бригаду. А так жив ещё дед Николай Крылов, который строил и второй деревянный, и следующий гранитный мавзолей. Сказать, что я был удивлён этой информацией, это ничего не сказать. Это какую же статью можно будет написать — «Крюковцы — строители мавзолеев Ленина». Охренеть.
В таком формате и просидели с дедом до прихода бабушки. Дед рассказывал, периодически закидывая в себя рюмку водки грамм на двадцать, а я записывал. Потом помог бабушке загнать корову домой, когда пригнали деревенское стадо. Зорька была бодливой, даже дед с ней не связывался, а меня она слушалась, за бабушкой же ходила словно собака.
Вечером пошёл в клуб, где были субботние танцы. В прошлом году правление колхоза выделила деньги клубу на закупку аппаратуры для вокально-инструментального ансамбля «Радуга», среди народа — «Семиглазка». У одного из участников ансамбля отсутствовал глаз, поэтому на четыре участника их было семь, вот и «семиглазка», вместо «радуги», у которой тоже семь цветов.
На большом, клубном крыльце нашёл своих местных, самых близких товарищей. Это были Вовка Панин и Сашка Мартынов. Ещё одного Вовку Вавилова не увидел, может ещё не подошёл с Кутка. Но он влился в нашу компанию только в прошлом году, а мы втроём дружили давно, так как жили в соседях. Сашка в доме напротив, а Вовка через два дома. Наши деды тоже дружили, все трое были заядлыми пасечниками. Особенно деда Миша Панин. У того было под пятьдесят ульев. И, честно говоря, я не понимал, как с ними Вовкин дед справляется с одной рукой.
Руку дед Миша потерял на войне летом 1942 года в боях под Белгородом. Мало того, в том бою, когда ему осколком отрезало руку выше локтя, он попал в плен. С таким ранением, каким-то чудом, практически без медицинского обслуживания смог дойти с другими пленными до пересыльного пункта, где его наверняка бы пристрелила охрана, так как он сильно ослабел от потери крови, да и перевязка, которую ему сделали, вряд ли спасла бы от гангрены. Но…
Превратности войны и боёв в том районе, когда населённые пункты под Белгородом летом 1942 года неоднократно переходили из рук в руки во время атак наших войск. Временный лагерь, куда привели наших пленных, буквально в тот же день освободил наш танковый десант, прорвавший оборону противника. И взводом танков в этом десанте командовал мой дед.
Представляю его удивление, когда из толпы освобождённых военнопленных к его танку подошёл уже однорукий сосед по улице. Деда Мишу мой дед вывез к своим на своём танке и переправил в медсанбат. И по сей день, Вовкин дед считает моего деда своим спасителем. А девятнадцатого августа, в день своего освобождения из плена, он вот уже почти сорок лет, каждый год приходит к моему деду с большой бутылью креплёной медовухи, которую они — один безрукий, второй безногий выпивают практически без закуски, вспоминая те дни.
У Сашки дед тоже инвалид войны. Ему колено сильно повредило осколком, и нога в колене не гнётся. Тоже считай, как на протезе ходит. Вот и получилось так, что деды дружили, и внуки подружились. А ещё нас крепко сплотило приключение прошлым летом.
Мы тогда втроём залезли к Вандяру в сад, чтобы украсть рамки с мёдом. Своего-то нам не хватало. Шутка. Перед девчонками решили выпендриться. Кто-то за яблоками или ягодами лазит по чужим садам и огородам, а мы суперкрутые ребята, мы вам сейчас мёда в сотах принесём.
Взяли два ведра воды, отцепив вёдра в двух колодцах от цепи, перелезли через забор, сняли крышку крайнего улья и вылили в него воду. Потом при свете Луны вынимали рамки, стряхивали веником из веток с них мокрых пчёл и складывали рамки в пустые вёдра. Когда сняли верхний ряд рамок, закрыли крышку и уже хотели выбираться назад, как Вовка за что-то зацепился, потерял равновесие и, упав, завалил соседний улей. Тот упал на бок, крышка его отлетела, и из него вышел рой.
Как мы бежали до Мирского пруда… Если бы тогда кто-то засёк время, мы бы точно какие-нибудь мировые рекорды побили. Потом в воде сидели минут тридцать, пока рой не улетел. А дальше началось самое интересное. Нажалили нас пчёлы будь здоров как, и как только сердце выдержало столько укусов.
В общем, из всех троих у нас только Сашка мог видеть одним глазом чуть-чуть. У меня и Вовки они заплыли полностью. Так и шли под утро домой. Впереди Сашка, а мы за ним, положив руку на плечо впереди идущего. Дедам пришлось по улью Вандяру отдать, чтобы тот в милицию заявление не писал.
— Привет, парни, — поздоровался я с ребятами, подойдя к ним.
— О, Миха, привет, — услышал в ответ от Сашки, который протянул мне руку.
А Вовка молча протянул свою. Он всегда был молчаливым.
— Как жизнь молодая? — Поинтересовался я.
— Нормально. Цветём и пахнем.