Журналист - Игорь Валериев
Для меня было в порядке вещей тогда сесть на велосипед и уехать из одной деревни в другую. Благо надо, было проехать километров пятнадцать. А позже на мотоцикле мне это было делать ещё проще. Сначала после седьмого класса у меня появился старенький, подержанный, но ещё бодренький «Минск», который мне купил дед Бажов, а после восьмого мы с Вовкой Бундовым — соседом в Крюковке собрали мотик из двух разбитых в хлам «Иж Планета Спорт», которые купили по сто рублей. Здесь уже вложился дед Рудаков. На том мотоцикле я гонял, когда приезжал в Крюковку, а всё остальное время он был в распоряжении Вовки.
В общем, до ухода с автостанции в обед автобуса в Крюковку прошёлся по магазинам, постояв в очередях, но в деревню ехал с подарками. Удалось в коопторге купить два кольца колбасы «Чайная» и кольцо «Ливерной», пару пачек индийского чая, майонеза две банки, полкило конфет «Кара-кум», которые очень любила бабушка, а главное шесть буханок, ещё тёплого, белого ситного хлеба. Также какой-то мужчина, которого я попросил, купил мне бутылку «Пшеничной» с Арзамасской ликерки. Уложился в пятнадцать рублей с копейками. С учётом ожидаемых гонораров за статьи — мелочь.
Также в киоске «Союзпечатиь» на автостанции купил десять экземпляров субботнего выпуска «Лукояновская правда», в которой вышла моя первая статья «Откуда пошла Лукояновская земля» на целый разворот, практически без редактуры и с моим фото общего вида Лукоянова. Снимок сделал, слазив тайком на телевышку, с которой открывался изумительный вид на город. Вот и вторая моя статья вышла в газете, как и планировал. Моя журналистика успешно продолжается.
Потом было двадцать минут поездки на автобусе и вот моя вторая деревня, второй мой дом родной. Бабушка Аня, вернее всего, на ферме, она всю жизнь проработала дояркой, а дед наверняка в саду с пчёлами возится. Он ещё в прошлом году ушёл с работы из сельсовета, где, не смотря на инвалидность и возраст, работал секретарём. Последний протез оказался не очень удачным, и дед в кровь растирал культу за рабочую неделю. Да и сил с возрастом отнюдь у него не прибавлялось. Плюс в последнее время дед прилично закладывал на работе с ещё одним таким же работником — инвалидом войны. А пчёлы запаха спиртного не переносят. Один раз чуть не закусали деда насмерть, когда он пьяный полез осматривать улей. Еле откачали. Вот дедушка по настоянию всей семьи и ушёл с работы.
А сейчас у дедовых подопечных майский, поддерживающий медосбор идёт, который помогает семьям развиваться после зимовки и выкармливать расплод. В мае и начале июня зацветают малина, боярышник, рябина, черёмуха, фруктовые деревья, а также люцерна и пустырник. Майский мёд очень вкусный, но дед брал его чуть-чуть, пару — тройку рамок из двух — трёх самых сильных семей, чтобы побаловаться. А ульев у него сейчас, по-моему, штук двадцать пять. Точно не помню. Работы, одним словом, навалом.
Как я и предположил, дед был в саду, куда я пришёл, сложив вещи в пустом доме. Он сидел на лавке за летним столом среди высоких кустов вишни, рядом с грушей, ветки которой нависали над столешницей. Сегодня было жарко, и дед сидел в одной майке, обдуваемый тёплым ветерком.
— Привет, дедуля! — Радостно приветствовал я патриарха семейства Рудаковых.
— О! Внук номер один приехал!
Дед с этими словами надел на плечо ремень протеза, поправил его на культе, а затем подтянул и застегнул брюки, после чего опираясь на клюшку, поднялся с лавки. Я за это время успел дойти до него и обнять, вновь с трудом сдерживая слёзы. Дед умер 9 марта 1997 года, а после поступления в Можайку в восемьдесят шестом я с ним виделся всего несколько раз, заезжая на пару часов в село. А сейчас он живой, не смотря на протез и возраст, не потерявший военной выправки. Я и в военные пошёл под его воздействием или из-за его воспитания. Дед считал, что профессия Родину защищать — самая лучшая и престижная профессия на свете. Это и мне передал.
— Мишаня, как ты вырос то, — дед, взяв меня за плечи, отодвинул от себя и внимательно рассмотрел.
— Надоело маленьким быть, дедуля. Вот и расту, — ответил я и вновь его обнял, скрывая выступившие слёзы.
— Пошли в дом, Мишаня, обедать будем. Ты, наверное, голодный?
— Можно и перекусить чего-нибудь.
Дед накинул на плечи рубашку, и мы с ним направились к дому. Я по дороге полной грудью дышал, наслаждаясь непередаваемым запахом вишнёвого сада. Вишни в саду было много. Обычно в урожайный год собирали больше двадцати эмалированных вёдер этой вкусной ягоды, которая шла и на продажу, и на варенье. А также дед готовил изумительную наливку из неё, с добавлением мёда. Никакая португальская Жинжинья, датский Черри Хиринг или общеизвестный ликёр Амаретто рядом не стояли.
Дома я вручил деду свои подарки, а также газету «Горьковский рабочий» со своим очерком о Панине, и свежую «Лукояновская правда» со статьёй. Дед углубился в чтение. А читал он быстро, и зрение у него было отличным, не смотря на шестьдесят лет.
— Неужто это ты, Мишаня, написал? — Спросил дед, закончив чтение. — Очень хорошо, особенно о Панине душевно вышло. Как же у тебя получилось так?
Пришлось деду рассказывать версию о появившихся способностях после клинической смерти. Тот отнёсся к этому с пониманием.
— Чего только не бывает в жизни, Мишаня. Мозг человека какие только выкрутасы не выбрасывает. Помню, у меня в роте механик — водитель осколок в голову получил. Ему его в медсанбате вытащили, так он после этого рисовать начал. Такие портреты простым карандашом писал, не каждый художник нарисует. Жаль, что погиб потом, а то может быть после войны знаменитым художником стал бы. У меня мой портрет был, который Семён написал. Сгорел рисунок вместе с офицерской сумкой и другими вещами в танке, когда мой танк под Белгородом в четвёртый раз подбили во время