Предатель. Я сотру тебя! - Лия Жасмин

Лиза прошла в гостиную, чувствуя, как ноги ватные. Она не села. Стояла перед ними, как на плацу, пытаясь собрать остатки своей легендарной стойкости в кулак. Горло сжимал тугой узел. Сказать. Надо просто сказать.

— Мама, папа... — Голос сорвался, выдавая внутреннюю дрожь. Она сглотнула, заставила себя выпрямиться, встретиться с отцовским взглядом. — Это правда. Я... подала на развод. Борис... — Имя обожгло язык. — Борис изменил.... я сама видела. В ресторане. С молодой девушкой.

Сначало было тихо. Потом раздался тихий всхлип. Ольга Степановна зажала рот ладонью, глаза мгновенно налились слезами. Она сделала шаг к дочери, обхватила ее, прижала к себе, закачалась на месте.

— Лизанька... родная моя... — Рыдания прорвали тишину. — Как же так? Боря... Боря... Идиот! Дурак! — Она гладила рыжие волосы дочери, сжимая ее так, будто боялась, что та рассыплется. — А дети... Катюша... Миша... Господи, как же они? Что с ними теперь? Катюша так плакала... Говорила, ты семью губишь... — Ее материнское сердце разрывалось на части — за дочь, преданную, и за внуков, в чью жизнь ворвался хаос.

Анатолий Иванович не шевелился. Его лицо, обычно доброе и мудрое, застыло гранитом. Только желвакина скулах заходили ходуном. Он медленно поднял взгляд на Лизу. Глаза стали узкими щелочками, в них бушевал ураган — холодная, сокрушительная ярость. Когда он заговорил, голос был низким, тихим, страшным в своей ледянойсдержанности:

— Измена? — Одно слово прозвучало как выстрел. — Доказательства есть? Адвокат... есть?

Лиза кивнула, не отводя глаз. Внутри все сжалось от его тона. Она знала эту ярость. Знакомую, военную. Смертоносную.

— Да, папа. Адвокат — Макаров, Сергей Петрович. Очень сильный. Доказательства... есть. Фото. Свидетель. Видео с камер ресторана. — Она говорила четко, по-деловому, пряча за этим тоном дрожь и стыд, которые поднимались из глубин. — Я не могла... Не могу простить. И жить так дальше... нельзя.

Анатолий Иванович резко встал. Выпрямился во весь свой немалый рост. Спина — прямая как штык. Он молча прошел к окну, уперсяладонями в подоконник. Его плечи напряглись, спина дышала яростью. Казалось, тишина звенела от напряжения. Потом он медленнообернулся. Его взгляд впился в Лизу — смесь немой боли за дочь и нечеловеческой ненависти к зятю.

— Подлец, — выдохнул он. Слово прозвучало тихо, но с такой силой презрения, что Ольга Степановна вздрогнула, а Лизу пробрал холод. — Ты... права, дочка. — Он сделал шаг вперед. — Нельзя прощать такое. Никогда. Предатель. Жить с ним... нельзя. — Он снова сжал кулаки, и Лиза испугалась не на шутку. — Разбей его. В суде. Как следует. Чтобы запомнил. Чтобы знал. Чтоб... — Он не договорил, лишь резко махнул рукой, будто отсекая нечто нечистое.

Ольга Степановна, вытирая слезы платком, обняла Лизу снова, но уже не рыдая, а с горькой решимостью.

— А дети-то, Лиза... — прошептала она. — Катюша... Она же у Ирины сейчас? У этой... этой... — Она не нашла слов, только болезненном сморщилась. — Там ее настраивают! Ясно как день! Надо ехать! Сейчас же! Забрать ее оттуда! Она должна быть с матерью!

Горечь, как полынь, заполнила рот Лизы. Она отстранилась от матери, взглянула на отца, потом снова на мать.

— Забрать? — Горькая усмешка тронула ее губы. — Мама, она сама не хочет. Винит меня. Искренне. Считает, что это я разрушаю семью. Что я виновата в слезах ее "бедного папочки". Миша... Миша взрослее, он пытается понять, но ему тоже... тяжело. Очень. Он мечется. — Чувство вины перед сыном, таким растерянным, сдавило сердце.

Родители переглянулись. В их глазах читалось полное понимание масштаба беды. Ярость Анатолия Ивановича сместилась с Бориса на Ирину Викторовну.

— Мы с тобой, дочка, — твердо сказал Анатолий Иванович. Его голос обрелпрежнюю силу, но теперь она была направлена на защиту. — До конца. Что нужно? Свидетели? Характеристики? Деньги на адвоката? Скажи.

— Да, родная, — подхватила Ольга Степановна, сжимая руку Лизы. — Все, что угодно. Мы поможем. Ты не одна.

Облегчение, теплое и слезливое, волной накатило на Лизу. Стена, которую она выстраивала, дала трещину. Она кивнула, не в силахговорить, боясь, что голос сорвется в рыдания.

Анатолий Иванович мрачно посмотрел в окно, в ночную тьму.

— А с Борисом... — он начал, и в голосе зазвучали стальные нотки.

— Папа, нет! — Лиза резковстрепенулась, схватив его за рукав. — Пожалуйста! Не надо! Никаких разговоров! Только через адвокатов. Только закон. Пожалуйста! — Она умоляюще смотрела на него, зная его горячий нрав. Страх за отца придавилоблегчение.

Он взглянул на нее, подергивая плечом. Потом тяжело вздохнул, кивнул — коротко, неохотно, но кивнул. Обещание. Он сдержит ярость. Ради нее.

— А Катюшу... — заволновалась Ольга Степановна, вновь подступая к дочери.

— Может, я завтра... Съезжу? Поговорю? Она же меня любит...

Лиза схватила мать за руки.

— Мам, нет. Пока... пока не надо. — Она постаралась говорить убедительно, скрывая новый виток страха — что мать, такая эмоциональная, только накалитобстановку у Ирины. — Надо дать ей время. И... и правде. Правде всплыть. Она обязательно всплывет. — Она не знала, верит ли в это сама, но отчаянно хотела верить. Хотела уберечь мать от возможного унижения.

Она взглянула на часы. Поздно. Силы были на исходе. Тяжесть разговора, слезы матери, ярость отца, страх за дочь — все это смешалось в тяжелый свинец внутри.

— Мне... пора, — тихо сказала Лиза, избегая их глаз. — Завтра... рано. Салон... дела...

Они не стали удерживать. Понимали. Ольга Степановна сунула ей в руки сверток с пирогами

— Хоть поешь!

Анатолий Иванович крепко, молча обнял на прощание — объятие было красноречивее любых слов.

Поддержка. Защита. Вера.

Лиза вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за ней. Она прислонилась спиной к холоднойстене, закрыла глаза. Внутри все еще бурлило: облегчение от сказанного, тепло родительской любви, ледяной ком страха за Катю, тяжесть предстоящих битв и глухая, немая боль, которую не смогли смыть ни слезы матери, ни ярость отца. Она сделала первый шаг. Самый страшный.

В родительской квартире после отъезда Лизы было мертвенно тихо, всё насыщено невыплаканными слезами и невысказанным гневом. Ольга Степановна бесцельно переставляла чашки на столе, ее пальцы дрожали. Анатолий Иванович стоял у окна, кулаки все еще сжаты, его взгляд буравил темноту за стеклом, где только что скрылись огни машины дочери. Образ Лизы — такой сильной и такой израненной одновременно — стоял перед ними. И слова о Кате, жившей в наговоре Ирины Викторовны, жгли как