Алексей Кручёных. Стихотворения. 1921–1952 - Алексей Елисеевич Крученых

Экстракты «Стар»

артезианские

канализация

там же

утеряна Верочка —

молот коммуны

чудеса в решете

красавец мотоцикл

по дешёвой цене

(оптом)

сложный спец

по болезни продаётся

«Искусство любви»

малина

под буфет

придавил собаку

А из

подворотни

мéльком

Верочка

Я бух

её по ряжке

– Знай

Ваньку

Бляшкина

посредника[?] [нрзб.]

А к доктору

пойду во

вторник

и всё каждому расскажу

со всем покончу до среды

Я был такой весёлый,

веселее, чем мог,

а она мне в очи плюнула,

глиста

слюнуля.

хватит

хвáктит

не лефьте!

От продажных штампов

«Огоньков» и «Биржёв[ок]»

обалдел я до того,

что стал рифмовать[8]

театр, корова и танго!

Это меньший вздор,

Чем сны – весны,

звезда – бразда,

любовь и кровь —

бесконечная у музы

борода.

А кроме того, я рычал

(корчился безъязыко),

в Ко с Маяком и Велимиром

мы нагуляли в себе силы

завладеть всем миром,

и было б так, не случись

война.

Стихают страсти.

Клонит послеобеденный сон.

Коньяк пахнет вкуснее розы[9].

Красенький галстук

Из Парижа.

4 подростка в синих

        школьных балахонах

          семенят почтительно вокруг

(Дружеский хлопок по плечу).

Заискивающий взгляд гения

в публику.

И ах,

острота

подобострастная

             и всё-таки

                 Маяковская!

Блаженство как таковое

требует нежного[10] покоя

ляжем на медведе

и в Тарусу едем

пусть джаз-банд

ворчит

перепонку бьёт

страсти на точиле

каплят керосином[11]

может эти

коросты слов

будут крупицами

чудеснейших снов

Когда думают:

         тут центр

              точка

                  приют

нет это только

фактура

собакой визжит —

                её

                  бьют

Хохлатая

весь день дымит, как фабрика,

в фарфорово-зелёной комнате,

из миниатюрного ротика,

из носика,

ИЗ УШИКА,

ИЗ ГЛАЗИКА,

густеющей

чернеющей

гусеницей

копоть по стенкам размазывается, —

жива курилка,

душа моя – красавица

и трубочница.

Ужас моих щёк

наштукатурен на стене,

на умывальнике —

синева подглазная.

Когда моё сердце тряскою

заболеет,

я буду говорить

совсем тихо,

не двигаясь,

челюстями не лязгая.

Но поршень

          в канальцах

                     мозга моего

будет ещё язвительней,

как ночь бессонно-страстная

в чёрно-шёлковых шароварах,

стройная, как чурчхела.

О, моя Нинэ!

Сядь рядом!

Бездонно-мохнатые ямы

                  твоих глазищ

                      будут Сахарой,

сжигающей и выпивающей кровь

               из наших чернильниц.

С ведьмой синильной

         обведённо-глазой

          долго ли ты проживёшь?

(Маразм, известняк, туберкулёз!)

С дурой слепою,

злостью,

        мокрицею

                харкающей,

дрожащей над бабушкиным

сундуком, —

долго ли ноги протянешь?

Наташа, Наташа,

жуя стихи,

мы будем с тобой беспрерывно

5 тысяч лет,

как революция, жить —

и нам ещё малый срок!

Ты была мудрой ещё в Тифлисе

с Игорем,

там, где Кура

корчит свой позвонок,

где ярости пена,

где ни разу ещё поэтам

не щёлкал форсистый курок.

Мы выросли из детских корсетов,

мы выбросились на бугор,

пред нами дороги пряные,

как чурчхела,

и ни за какие котлетки,

духаны, вино

нас не заманишь обратно

в клетку —

где так неприятно

щёлкает затвор.

Толстой был глуп —

         он зло смеялся

            над «чистым барином»,

г[осподин] вздумал поработать головой.

Закись масс

самых отсталых,

тупиц крестьян

он отразил.

Я долго соблазнял музку,

чтобы надрать мадригал для другой, —

увы!

Ни одна рифма не попадала в лузу,

пусто щёлкал сухой кий

(легче достать масла и мыла!)

Подлиплым стишонком

               я был выдан

                   с обритой ГОЛОВОЙ!..

Почти Тамара и Венера

страстей эльбрусских —

круговорот

ласкал тебя направо и налево

ласкал я в з… и в рот

Горел апрель…