Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

* * *

Шагая быстро и осторожно, Набайе идет по следу копыт на снегу, пока не находит оленей, сбившихся в кучу в ложбине у скованного льдом ручья, – самец, однолеток и три важенки. Все тощие и облезлые, с длинной зимней шерстью, свалявшейся и бугристой от жуков и личинок. Сразу за ними виден темный скальный выступ, местами покрытый снегом и льдом, а над ним – густые заросли карликовых кустарников и ивы. Пригнувшись, чтобы его не заметили, Набайе обходит оленей, пока не оказывается на уступе. Там он заряжает мушкет и целится в самца. Когда пуля попадает в цель, самец с удивленным ревом замирает, а потом падает на землю, подрагивая всем телом. Остальная четверка оленей, обезумев от страха, начинает метаться, сталкиваясь друг с другом и взметая в воздух комья снега. Набайе со всей возможной скоростью заряжает мушкет и стреляет снова, но они уже среди деревьев, и вторая пуля пропадает зря. Он пальцем стирает пороховой нагар с полки мушкета, накрывает замок тряпицей и, выйдя из укрытия, спускается в заснеженную ложбину, чтобы разделать тушу. Это настолько привычное занятие, что даже не приходится задумываться над порядком действий. Сначала – голова, потом – ноги, потом – пурпурно-голубоватые, исходящие паром внутренности. Работа уже почти закончена, когда появляется Дацанти. Набайе предлагает ему толстый ломоть оленьего языка, и старик с кивком принимает подношение и съедает его.

Набайе зовет Дацанти отцом, но на самом деле все сложнее. Однажды зимой, когда он был еще маленьким ребенком, его подобрали в лесу, обмороженного, испуганного, полуголодного, и Дацанти взял его к себе, кормил его, а примерно через год, когда стало ясно, что родители за ним не придут, принял в семью как родного. Никто точно не знает, откуда взялся Набайе и почему оказался в таком отчаянном положении, но по его говору и одежде решили, что он, наверное, из племени «желтых ножей» или догрибов, ушедших на восток от Большого Невольничьего озера в поисках еды и вымерших от голода. Повзрослев, Набайе стал стыдиться своего неясного и необычного происхождения, но он понимал, что ни забыть о нем, ни убежать от него не удастся. Приемная семья старалась ни словом, ни делом не показать, что найденыш отличается от них или неугоден им, но по мере взросления он все равно начал ощущать, словно тихий голос нашептывал ему на ухо, что он не совсем такой, как все, и всегда существует чуть в стороне от остальных. В результате любую мельчайшую несправедливость или обиду, намеренную или нет, он воспринимал еще острее, чем большинство юношей, и хранил память о них до тех пор, пока не находил способ поквитаться. Следовавшие за этим ссоры и споры заслужили ему репутацию вспыльчивого и буйного человека, и Дацанти не раз приходилось пускать в ход хитрость или свое доброе имя, чтобы защитить приемыша.

Как только Набайе достиг подходящего возраста, родители посоветовали ему жениться, полагая, что жена и дети образумят его, но почти ничего не изменилось. После женитьбы он остался обидчивым и гневливым и по-прежнему, сознательно или нет, искал разные, иногда противоречившие друг другу, способы доказать собственную ценность и оправдать странное происхождение. Он согласился отправиться в эту экспедицию, когда остальные отказались, желая угодить отцу, но теперь, приняв решение, ощущает новую, не менее сильную потребность обособиться и показать, что уже не так юн и беспомощен, чтобы жаждать одобрения или похвалы старших. Он ищет подходящие поводы поспорить и довольно легко их находит. Если Дацанти говорит об уме и необычных возможностях англичан, Набайе тут же начинает пререкаться.

– Если они так умны, – говорит он, – почему не могут сами добывать себе пищу и найти дорогу туда, когда хотят попасть? По мне, ты слишком их уважаешь, – продолжает он. – Может быть, нам стоит жалеть их, а не льстить им и не вести себя как их рабы.

Но Дацанти слишком хорошо знает характер своего сына, чтобы позволить ему втянуть отца в бесконечный спор, поэтому в ответ обычно просто пожимает плечами или улыбается. Сейчас, когда они стоят в этой заснеженной ложбине и жуют кусочки оленьего языка, старший из мужчин хмурится и озабоченно оглядывается по сторонам.

– Очень странно, – говорит он. – Я слышал два выстрела, но вижу только одного убитого оленя.

В этой шутке нет ничего необычного. Сколько бы оленей ты ни убил, тебе никогда не забудут тех, которым удалось уйти. Набайе сначала недовольно качает головой, но потом невольно улыбается.

– Старею, наверное, – отвечает он. – Погоди еще год-другой, и я стану почти таким же скверным охотником, как ты.

Дацанти смеется, а потом по очереди облизывает окровавленные пальцы.

– Иди в задницу, – говорит он.

– И тебя туда же, старый хрен.

* * *

Паупич считает Кесик добродушной, кроткой и по-своему умной, но не очень хорошей работницей. Она слишком мала и худа, чтобы тащить большой груз на волокушах, да к тому же еще так задумчива и рассеянна, что любую порученную работу она или будет делать вдвое дольше обычного, или вовсе толком не доведет до конца. Например, вчера Паупич послала Кесик собирать валежник, а та вернулась едва ли с дюжиной веток в корзине, но с долгим рассказом о том, что, прислушавшись как следует к шуму ветра в деревьях, иногда слышит голоса сестер. Вся эта мечтательность у нее, конечно, по материнской линии. Ее дедом был Идотлезе, знаменитый шаман, и почти все в семье утверждают, что обладают каким-нибудь необычным даром: кто предвидит, кто умеет исцелять, кто разговаривает с духами. Наверное, Кесик и правда слышит голоса в шуме ветра, как говорит, но, по мнению Паупич, путь до Бычьего озера неблизкий, а голоса сестер не помогут развести огонь, поставить палатку или сварить мясо к ужину. Вот в чем беда.

Конечно, сейчас ей еще и одиноко, и от этого только хуже. Привыкла, что вокруг всегда кто-то есть, весь род, а не одна подруга да двое мужчин, которые с ней почти и не разговаривают. Первые пару дней, после того как распрощались с остальными, плакала почти не переставая, жалкое было зрелище. Сейчас успокоилась, но все равно видно, что страдает. Будь Набайе более заботливым, внимательным мужем, он заметил бы ее печаль и попытался бы хоть какой-нибудь мелочью ободрить ее, но на это рассчитывать не приходится. Вечно думает только о себе. Ему лишь бы охотиться и производить впечатление