Жюль и Джим - Анри-Пьер Роше

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Александр Васильков

Редактор: Максим Семеляк

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Юлия Сысоева, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Иллюстрация на обложке: Людмила Басенко

© Éditions Gallimard, Paris, 1953

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2027

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

«Жюль и Джим» – это автобиография аскетичного аморализма. Родившийся в 1879 году и написавший ее на старости лет Анри-Пьер Роше был богемой прекрасной эпохи, а также ее слома, и еще одного слома, и еще одной прекрасной эпохи, так что эта книга обладает двойной-тройной выдержкой: благодаря экранизации Франсуа Трюффо мы привыкли сверять по ней дух французских шестидесятых, хотя корни ее уходят в совсем иное прошлое, к Дюшану, Пикассо, Сати, Бранкузи, Пикабиа и другим наперсникам писателя. Стиль Роше отчасти напоминает «Двойной шпагат» его младшего современника Жана Кокто (вплоть до эпизодов с эфиром). «В ней сидел уличный бес. Она ничуть этого не стыдилась» – эти фразы вполне могли бы оказаться в «Жюле и Джиме».

О строгой привязке книги ко времени как раз и предупреждал Трюффо: «Думаю, “Жюль и Джим” имеет значение только для эпохи, в которой развивается действие, хотя и в наши дни женский вопрос весьма популярен». Указанный вопрос тут, что и говорить, поставлен ребром. Женщина рулит, решает и доминирует – даже на уровне телесного контакта: «Впервые Джим увидел неподвижную и холодную Кате и отдался ей неохотно». Или – еще нагляднее: «Выбирала Кате, и она скорее брала себе любовников, чем отдавалась им».

По факту герои «Жюля и Джима» вытворяют такое, что дадут сто очков вперед иным персонажам Генри Миллера, но сам текст Роше при этом не в пример строг и на удивление несластолюбив: тут скорее тропик рока, в нем почти нет гедонизма. Секс напоминает подвижничество – не случайно Жюль называет любовь наказанием, которое люди применяют к себе. Всякое объятие фатально – поэтому для любовного акта у Кате выработан эвфемизм «совершать непоправимое». Тут определенно слышны набоковские ноты («Марфинька нынче опять это делала»), но там, где у Набокова плохо скрываемая гадливость, Роше по обыкновению невозмутим, как и положено большому коллекционеру искусства: «Шесть лет спустя он чуть ли не на глазах у Жюля стал любовником Кате. Но разве могли они на него за это сердиться?» Любовный треугольник «Жюля и Джима» – это в первую очередь геометрическая фигура, и любые чувства и страсти обязаны конвертироваться в вершины, стороны и углы, а возбуждение кроется в условной равнобедренности. Поэтому, собственно, Кате и считает измену не более чем способом «восстановить равновесие», а в другом месте похождения героев называют эквилибристикой.

Трюффо идеально перенес эту геометрическую сдержанность и отстраненность на экран. Он вспоминал: «В картине “Жюль и Джим” важно было не допустить, чтобы героиня превратилась в этакую очаровательную гадину, которой все дозволено… Чтобы не вызывать излишнюю симпатию к героине Жанны Моро, я сделал ее чересчур жесткой». Кажется, этого опасался и Роше, в свою очередь наделив ее вампирскими чертами (и это, пожалуй, единственные фрагменты романа, где ему слегка изменяет идеальный вкус коллекционера). Этот образ повторяется с приторной навязчивостью: «она была в его сердце, она пила кровь», «она с наслаждением купалась в красной крови его сердца», «он вспоминал Кате, какой она была вначале, еще не знавшей вкуса крови», «Кате казалась Джиму великолепным кровавым идолом рядом с ним», «архаическая улыбка питается молоком… и кровью. Губы Кате были созданы для того и другого».

Роше пишет: «Кате прежде говорила: “Любишь по-настоящему всего минутку”. Эта минутка все возвращалась». Это напоминает мысль Ларисы Рейснер, записанную Шкловским: «Но любовь, как сказала мне Лариса Рейснер, – пьеса с короткими актами и длинными антрактами. Нужно уметь вести себя в антрактах». По большому счету, «Жюль и Джим» – это и есть роман о том, как мужчины умеют (ок, предположительно должны уметь) вести себя в этих антрактах. Собственно разврат здесь соседствует с благородством в духе лирики Григория Поженяна (герои «Жюля и Джима» тоже, к слову, фронтовики) – «ну а случится, что он влюблен, а я на его пути, уйду с дороги, таков закон: третий должен уйти». Другое дело, что третьему «уйти» невозможно, попросту не дано: чтобы треугольник превратился в прямую линию, уйти должны двое, причем за горизонт. Но пока все живы, речь идет лишь о нарастающей близости по всем фронтам: «Жюль и Джим, которым изменила Кате, еще больше сроднились». А с другой стороны, в дидактике страсти французская богема тут отчетливо перекликается с Серебряным веком, а конкретно с розановскими соображениями о том, что измена есть самоисцеление любви.

Это роман о некоем дистиллированном мужском начале, без нелепого мачизма (хотя насилие над женщиной тут вполне присутствует, чего уж там) и прочих вульгарностей (язык не поворачивается рассуждать о рогоносцах и подкаблучниках, хотя вроде бы речь именно о них, – а не поворачивается он потому, что все это изложено совершенно иным благородным наречием, на котором изъясняются люди, умеющие вести себя в антрактах – впрочем, умеющие не всегда, к вопросу о насилии). Об истинных муках ревности мы можем только догадываться – например, когда перед гибелью Джим видит Кате в луче света и ему кажется, что к ней все еще тянутся руки любовника. При этом Роше не утомляет играми подсознания; хотя Фрейд однажды и появляется на страницах, любая психология здесь скорее вышучивается: «Вы с Жюлем – отличные психологи! – сказала Кате. – Пишешь им все черным по белому, они читают, не понимая, и перемигиваются с видом знатоков».

Герои Роше, в