Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Алиса подарит за это Хаиве одну нитку бус со своей шеи, — подняв голову на девушку, сказала старуха.
— Подарю, Хаива, подарю две, а теперь пока возьми одну. — И девушка проворно отцепила одну нитку красных бус и бросила на колени старухи. — На! — шепотом проговорила Алиса и убежала.
Выпроводив глазами Алису, лекарка взяла в руки нитку бус и принялась их рассматривать; глаза ее то суживались, то раскрывались во всю их величину, причем губы что-то шавкали, чего я никак не мог разобрать. Наконец она надела бусы на шею, посмотрела на меня, заложила за щеку новую щепоть табаку и, не переставая ворчать, вышла от меня.
Это был день перелома моей болезни, со мной была горячка. С этого дня я стал медленно поправляться.
Утром ко мне приходила моя лекарка, перевязывала мою ногу и плечо, спрашивала, что у меня и где болит, хвасталась своим искусством в лечении, что она одна лекарка на два аула; говорила, что любит Алису, дочь хозяина от второй жены, и для нее меня вылечит. Брата ее, Халима, не любила: он, разбойник, бьет ее и смеется над ней. Чем более от нее пахло водкой, тем она была разговорчивее и рассказывала мне про Алису, про ее подругу, которая живет в соседнем ауле и скоро будет в новой сакле. Я молча слушал словоохотливую старуху и понемногу узнал новости, какие были в ауле: когда ездили ночью в набег черкесы, сколько привезли добычи, сколько пленных или сколько из них погибло — все это мне подробно рапортовала моя лекарка.
Встречаясь часто в крепости с черкесами, бывая нередко в экспедициях против них, да даже иногда просто из любопытства, я изучал этот язык, и, таким образом, разговор черкесов был для меня почти весь понятен.
Каждый день после ухода лекарки от меня приходил Халим, ставил около меня кувшин с молоком и лепешку, испеченную из черной муки, а иногда из кукурузы, затем усаживался на земле около меня и начинал беседу. Беседа его постоянно вертелась на хвастовстве, лошадях и оружии. Не раз приносил он мне из сакли кинжалы в дорогой оправе, из закаленной стали шашку, винтовку, говоря, что все это принадлежит ему, хотя я впоследствии узнал, что все это его отца. Когда он уходил, всегда запирал меня на замок. Оставшись один в темном, сыром хлеву, я каждый раз с наступлением ночи слышал во дворе громкие голоса черкесов, топот и ржание лошадей, суету и сборы к какому-нибудь грабежу. Затем все стихало, как будто во всем ауле все на время замерло, нигде не было слышно человеческого голоса.
Тогда для меня начинались минуты самые мучительные. Я не могу передать бесчисленного множества мыслей, самых ужасных и безнадежно волновавших мой мозг. Не раз приходила мне мысль лишить себя жизни и разом покончить свои страдания, но потом какая-то легкая надежда на спасение снова удерживала меня. Иногда вся ночь проходила в борьбе отчаянья и надежды, и только к утру, утомленный борьбой с самим собою, я засыпал тяжелым сном.
Однажды ко мне вошли два черкеса: один молодой, лет двадцати двух, другой лет пятидесяти; лицо первого мне показалось знакомым, но где и когда я видел его — припомнить не мог, в другом же я узнал того самого черкеса, который так безжалостно обшаривал меня в лесу. Это был мой хозяин, старшина аула. В каждом ауле, как у нас в деревнях, выбираются старшины из богатых черкесов и два помощника к ним, а если аул очень велик, то и три, которые разносят приказания старшины, стуча в окна каждой сакли палкой и передавая хозяину сакли слова старшины. Если приходилось им отправляться в набег или на грабеж, они все должны были собраться во дворе старшины или около, если все во дворе не помещались, он сам громко делал наставления, как действовать, и ехал вперед со своими помощниками; иногда случалось, он сам оставался дома, а вместо себя посылал своих помощников или их отправлял на грабеж, а сам ехал искать по лесу добычу; таким образом он нашел и меня.
Старшина в ауле — лицо самовластное; его слову должны подчиняться все, даже старшие его по годам. Мнение свое высказать старик-черкес может, но ослушаться старшины — никогда. Один только мулла — ровня ему и лицо, не подвластное ему. Когда идет старшина по аулу, все должны отдавать ему поклоны; великая честь для той семьи, из которой старшина возьмет девушку себе в жены. У старшины иногда бывает по пяти жен. Все они втихомолку между собой ссорятся, но показать неудовольствие при самом не смеют — сразу один конец: «секир башка» или в мешок да в воду. Самая старшая, или первая, жена, оставленная, не имеет в доме никакого голоса, ее обязанность часто состоит в том, чтобы присматривать за пленным, сидящим в каком-нибудь отдельном помещении, и ворчать с утра до ночи себе под нос или натянуться крепкой бузы и спать.
Все старухи, без исключения, любят пить и беспрестанно курить трубку; или табачная жвачка не выходит у них изо рта. На молодых женах лежит обязанность вести все хозяйство и присмотр за маленькими детьми. Девушки ничего не делают по хозяйству грязного; они сидят в своих светелках и вышивают золотом и серебром свои чадры, кабардинки и черевики; работы их замечательно чистые и красивые; шьют себе разные наряды. Все молодые черкешенки, без исключения, добры и жалостливы к пленным, они потихоньку посещают пленных, носят им пищу и иногда с этим попадаются и жестоко бывают наказываемы суровым отцом или братом. Бывали нередко случаи, что, с опасностью для своей жизни, они выпускали пленных на свободу.
Мужчина-черкес в доме властелин, хозяин, по воле которого все творится; он сам в доме ничего не делает, даже не убирает своего скакуна, все это лежит на руках женщин и оставшихся уже навсегда пленных. Жена не смеет ничего пожелать, заявить, все это — как хочет ее властелин, она раба его и должна слепо повиноваться ему, и только его желания могут быть ее желаниями.
Сакли большей частью разделены на две половины большими сенями, из которых одну сторону занимает сам с молодой последней женой. Сакля устлана коврами, около стен на полу лежат большие пуховые подушки, на которых сидят, по восточному обычаю поджав под себя ноги; тут же они и спят. Все стены увешаны разным оружием; чем