Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

богаче черкес, тем оружие его дороже, и все отделано в серебре с чернью и с разными каменьями: они вообще любят щеголять своим оружием. Вторая комната из сеней представляет из себя большую разницу: тут не так чисто убрано, как в той, где живет хозяин; в этой большой комнате помещаются все остальные жены и дети; тут же печь, в которой стряпают; тут лавки, столы и разная деревянная и глиняная посуда. Из сеней ведет лестница в светелку, где живут девушки. Но иногда сакли бывают без светелок, тогда для девушки-черкешенки отгораживается небольшой чуланчик, где она и сидит. Девушки редко выходят из дому, но все-таки имеют подруг и часто, когда еще девочки маленькие, они играют на улицах свободно, бегают толпами в лес за ягодами, орехами и цветами; дружат между собою, и эта дружба часто поддерживается между ними всю жизнь, и даже в гости к подруге ездят в другой аул и гостят по нескольку дней. Бывали случаи, как я слышал, что две подруги попадали в жены к одному черкесу, и тогда дружба разом разрывалась и возникала вражда.

Итак, ко мне вошел мой хозяин-старшина и с ним его помощник. Теперь, когда дверь моего темного хлева была отворена настежь и яркое солнце освещало все, что в нем находилось, я хорошо мог рассмотреть лицо моего хозяина. Что это за зверское было лицо! Из-под густых бровей выглядывали красные большие глаза, напоминающие собою взгляд тигра, когда он глядит на свою добычу. Короткая, густая, выкрашенная в рыжую краску борода, и, к довершению всего, поперек правой щеки глубокий шрам.

— Здоров? — мотнув на меня головой, спросил он.

— Нет, не совсем, — ответил я ему по-русски.

Толмач, стоявший тут, переводил ему мои слова.

— А! — протянул он. — А жена есть? Дети есть?

— Есть.

— Они плачут по тебе? Дашь выкуп — пущу.

— Я бедный офицер, у меня ничего нет, пусти меня так, я тебя не забуду.

Хозяин исподлобья взглянул на меня, отвернулся на минуту к молодому черкесу и скоро заговорил; как я ни считал себя знающим черкесский язык, но на этот раз я понял немного из его нескольких фраз, сказанных при мне. Он говорил молодому, что я вру — я богат, и надо послать лазутчика узнать обо мне в крепости, и что меня надо еще подержать.

Они ушли, заперев меня опять на замок. Что значили слова: «Надо еще его подержать?».

Неужели он меня убьет? Или, потеряв надежду на хороший выкуп, выпустит даром? И надежда на свободу была мне целебным лекарством; прежнее желание — скорей умереть — перешло в желание скорей выздороветь; я даже не отказывался принимать самый отвратительный настой каких-то трав, какими меня поила моя безобразная лекарка. Однажды, после бурного сбора черкесов во дворе моего хозяина, когда они с криком выехали со двора, заскрипели, затворяясь за ними, ворота, и все всюду замолкло, и я опять погрузился в мои безотрадные мечты о моих дорогих, вдруг услышал я тихий скрип моей двери. Я поднялся на своей соломе и стал всматриваться, кто бы мог ко мне прийти в такой неурочный час. И каково же было мое удивление — передо мной стояла Алиса; потайной фонарь в ее руке выглянул из-под конца длинной чадры и осветил мое и ее лицо. Опустив глаза вниз, она поставила около меня чашку с медом, положила лепешку из кукурузы и кусок баранины.

— Ешь, ты скорей выздоровеешь, — заговорила она, немного отвернув от меня свое лицо и натягивая край своей чадры на него.

Я поблагодарил ее и принялся есть принесенное мне лакомое кушанье, которое я с отъезда из дому не видел; к тому же с восстановлением моих телесных сил ко мне явился сильный аппетит, который не удовлетворялся кушаньем молока и лепешки из черной муки, которую мне приносили каждое утро на целые сутки. Едва я успел доесть последний кусок лепешки с медом, как Алиса, собрав всю посуду, быстро встала и вышла. Я не успел даже хорошенько поблагодарить мою молодую покровительницу. С этого дня каждый раз, как уезжал мой хозяин из дому, я слышал голоса черкесов во дворе, ко мне приходила после них Алиса, приносила мне различную пищу и с каждым разом становилась смелей и разговорчивее. От нее я узнал, что меня сторожит ее брат Халим; что она каждый раз, как ко мне идти, подливает ему в горячее молоко опиум, крадет у него ключ и идет ко мне. Аул, в котором я находился, был в восемнадцати верстах от крепости. Отец ее рассчитывал получить за меня большой выкуп; лазутчик сказал ему, что я очень богатый. Без выкупа отец решил не отдавать, а угнать меня в самый дальний аул. Зная нрав нашего коменданта, который всегда был против выкупа своего пленного, я знал, что не допустят сделать это и моей жене; я впал в отчаяние — значит, судьба моя была уже заранее решена. Я вечный пленник, и никогда мне не увидеть больше моей семьи. Я это сказал Алисе.

— Не плачь, Ивась, — сказала она тихо, боясь, чтобы кто не услышал нас, хотя она верно знала, что в ауле остались один старые и малые, которые крепко спят и не услышат нас — Не тужи, я уйду к моей Асе, мы с нею поговорим, она тебя пожалеет, она добрая девушка, ее Амаз тебя знает.

— Какой Амаз? Я не знаю из ваших никого. Кто он такой?

— Он помощник моего отца.

Я стал припоминать и тут только мог вспомнить черты, казавшиеся мне знакомыми. Да, это был тот самый молодой черкес, которому Настя и моя жена выпросили свободу.

— Что же может он сделать для меня? Он сам боится твоего отца.

— Нет, он храбрый, он хороший; Ася попросит его.

— Кто же такая твоя Ася, сестра твоя?

— Нет, она скоро пойдет в его саклю, они будут жить вместе, она невеста его…

Не успела Алиса докончить своей фразы, как во дворе что-то стукнуло, послышался мужской голос. Мы испугались. Алиса проворно выбежала от меня; через минуту ворота скрипнули и во двор въехало несколько черкесов. Хозяин возвратился с набега.

Наутро пришел ко мне Халим и объявил, что его отец и еще из нескольких аулов старшины, или, как их еще зовут в крепости, переговорщики, вызваны в крепость, вероятно, для спроса обо мне. Вечер целый весь аул был дома, хозяин один куда-то ездил со своим помощником и поздно вернулся. Утром рано он уехал в крепость. Я же выпросил