Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Когда услышишь мою песню, значит, они уснули.

Добрая, благородная девушка! С каким самоотвержением она хочет вырвать меня из рук этих варваров! Но удастся ли нам? Но если нас накроют в момент, когда она будет выводить меня из аула? Что ждет ее? Кровавая, ужасная сцена предстала моему воспаленному воображению. Опять минута колебанья — и потом я принялся за работу: руки мои дрожали, пила то и дело соскальзывала с широких кандалов, как вдруг раздался голос Аси.

«Не реквием ли пела она себе и мне?» — подумалось мне; руки мои опустились, пила выпала из рук, я стал на колени, и теплая, вдохновенная молитва осенила меня.

— Скорей, скорей вставай, Ивась! Они все крепко спят; слышишь, их храп слышен даже здесь, — заговорила над самым моим ухом Ася.

— Но я не готов.

— Где пила? Садись скорей, — толкала она меня. Руки ее дрожали, но пила быстро скользила по моим кандалам, через несколько минут кандалы были сбиты, я встал на ноги.

— Идем, идем скорей, вот это на дорогу. — Она проворно накинула на меня небольшую сумку, наполненную лепешками и бараниной.

Хотя мы знали хорошо, что в ауле в это время спали крепким сном, но пленных, спущенных в яму, охраняли собаки, которые не хуже самого хозяина углядят за пленными.

Я высказал мое опасенье насчет собак. Ася тихо рассмеялась.

— В их вечернюю пищу я подлила сонного настоя, гляди, они так же спят, как и те.

Действительно, эти большие собаки, вытянув ноги, крепко спали.

— Но я все-таки взяла мешок.

Крадучись тихо вдоль забора, прошли мы двор, вышли в огород; нигде ни звука, как бы все вымерло, хотя звездная, но темная ночь способствовала нашему побегу как нельзя лучше. Но едва мы перелезли высокий плетень, отделяющий огород от поля, как в один прыжок очутилась собака и залаяла, вдали откликнулась ей другая, собака бросилась на меня, но в это мгновенье Ася проворно накинула ей на голову мешок и крепко около шеи завязала веревкой. Все это было делом одной минуты. Собака, отброшенная в сторону, замолкла, но кружилась, стараясь сорвать с головы большой мешок.

— Скорей, скорей, Ивась! — хватая меня за руку и увлекая за собой, говорила Ася.

Мы бежали по узкой тропинке среди высокого бурьяна. Скоро мы добежали до леса; тут Ася остановилась, преклонила колени и тихо заговорила:

— Мощный, крепкий Горный Дух! Тебе поручаю его, укрой его от врагов, этого так хочет сам Аллах и его пророк Магомет! Теперь беги, Ивась, беги скорей и не забудь все, как я тебе говорила.

Наклонившись близко к Асе, я стал благодарить ее за мое освобожденье.

— Скажи жене и чернобровой дивчине, что я отплатила им за моего Амаза. Но беги скорей, гляди — заря занимается, нас накроют.

Крепко стиснул я ей руки, слезы душили меня, слезы благодарности и какого-то непонятного чувства. Я не мог выговорить слова. Мы расстались.

Но не успел я сделать несколько шагов по лесу, как в ауле со всех концов послышался лай собак. Сердце мое упало. Я как прирос к месту. Первая мысль моя была, что из-за меня попалась Ася, я должен ее спасти, и пойду к ним назад, я отдамся им сам в руки, лишь бы спасти Асю. Я уже сделал обратно несколько шагов, но в это время в ауле как бы по волшебству снова все замолкло; значит, это была одна только случайность — Ася не попалась; попадись она, узнали бы, что меня нет, так скоро не наступила бы тишина, напротив — весь аул всполошился бы, и меня сейчас бы нашли; значит, все обошлось благополучно. Я снова повернул по указанной мне тропинке и почти ощупью пробирался по ней; в лесу был так густ мрак, что на расстоянии полуаршина ничего нельзя было разобрать. Вытянув руки вперед и таким образом защищая себе лицо от веток и сучьев, я осторожно и медленно подвигался вперед. Малейший шелест или хруст сухой ветки под моими ногами заставлял меня останавливаться и прислушиваться к окружающему меня. Крик ночных птиц и зверей наводил ужас. Не раз до наступления света мне приходилось сбиваться с тропинки, и тогда я ползал по земле, отыскивая ее руками, царапая и накалывая лицо и руки. Но вот по лесу со всех сторон понесся нестройный хор различных голосов; сквозь верхушки высоких, густых деревьев пробился свет — занялась заря. Зная хорошо, что черкесы на заре крепко спят, я почти бегом пустился по тропинке, время от времени прислушиваясь к малейшему шороху, производимому какой-нибудь змеей, шелесту веток, задетых перепорхнувшей с ветки на ветку какой-нибудь птичкой, — все приводило меня в трепет и ужас; я скорей искал себе убежища, куда бы спрятаться, бросался в первую попавшуюся яму, наполненную сухими листьями, зарывался в них, спускаясь на самое дно, и так просиживал иногда по нескольку часов, пока не удостоверялся хорошо, что испуг мой был напрасен.

По моему расчету, сколько я уже успел пройти, мне казалось, что я уже прошел версты три или четыре; вдруг вдали послышался легкий треск сучьев, я оглянулся: треск быстро подвигался ко мне, нельзя было сомневаться, что кто-то бежал, может быть, передовой черкес, надеясь легче так меня поймать. В двух шагах от меня находилась яма; я бросился в нее и зарылся в листьях и хворосте; вскоре надо мной послышались бегущие шаги, и по крику я узнал, что то были две серны, бегущие одна за другой.

Не спав две ночи, утомленный нравственно и физически, я совершенно не помню, как уснул; долго ли я спал — не могу сказать, но был пробужден резким свистом, какой обыкновенно они употребляют, подгоняя своих лошадей. Я знал — этот свист принадлежал Амазу, он предупреждал меня. Менее чем через полчаса я услышал топот скачущих лошадей, крик черкесов, и громче всех раздавался голос Алека. Скоро они промчались мимо меня, и далеко еще слышен был голос Алека и, время от времени, свист Амаза. Целый остаток дня я пролежал в ложбине, зная обычай черкесов, что они, если не в набегах или не на грабеже, то сидят дома, а некоторые из них рыщут по лесу, ищут добычи, тем более что наши обозы чуть не каждый день отправляются в лес за водой и дерном, то за дровами и орехами, и каждый раз после наших черкесы рыщут по лесу в надежде что-нибудь найти.

Днем, боясь поднять голову, я полз