Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Однажды во время такого испуга я бросился в кустарники кизила, как вдруг рядом из куста выглянула бритая голова и тотчас же опять спряталась. «Видно, это был такой же бедняга, как и я, но, может быть, и лазутчик», — вдруг мелькнуло у меня в голове. Тихо, ползком вылез я из кустарника, прополз на животе несколько шагов, прислушался: ничего, все кругом тихо, только птицы кричат — значит, это был не лазутчик; он видел меня и до сих пор не бросался на меня. Это был четвертый день моего бегства. Приостановился я на минуту, порасправил свои наболевшие члены, и пришло мне на мысль, что искали меня черкесы четыре дня, не нашли. Ушел я, по моему соображению, верст семь, следовательно, они меня бросили искать, и, верите ли, что от радости я чуть не запел. Перекрестился, полной грудью свободно вдыхал я в себя этот чистый горный воздух, и как радостно билось мое сердце при одной мысли, что всего каких-нибудь десять верст отделяют меня от моих дорогих! Но каких десять верст! Я поднимался на ноги, свободно оглядывался кругом, любовался синим безоблачным небом, благословлял свою покровительницу, которая, может быть, уже своею жизнью заплатила за мою свободу.
Но вдруг мечты мои были прерваны: вдали послышался свист, похожий на крик птицы; хотя подражание было искусно, но, прислушавшись хорошенько, можно было отличить свист птицы от человеческого. Это был опять свист Амаза. Впоследствии, когда я рассказывал моим друзьям о погоне за мной и о предупредительном свисте и песне Амаза, все были удивлены недогадливости черкесов, но это был точный факт.
Приложил я ухо к земле, слышу топот скачущих лошадей, и уже недалеко. Гляжу: ни оврага, ни ямы — ничего, а деревья, как нарочно — от самого корня до ветвей, на целую сажень, ствол совершенно голый; и с моими больными руками и ногами, казалось, невозможно взобраться на них, а раздумывать было некогда; топот быстро приближался. Я стал карабкаться на дерево, впиваясь в ствол ногтями, и беспощадно ломал их; кровь из-под них брызгала, окрашивая кору, но я продолжал карабкаться и вот дополз уже до сучьев, схватился за один и только что вытянул руку, чтобы схватиться за другой, как сук обрывается, и я с высоты больше сажени полетел вниз головой. Одно мгновение — и я был бы в руках моих врагов, но страх придал мне силу, я проворно поднялся на ноги, согнувшись как можно ниже, пробежал несколько шагов до другого дерева и в одно мгновенье взобрался на самую верхушку, прижался к стволу и опутал себя густыми ветками. Видеть меня они никак не могли, я же видел их всех. Через несколько минут выехало рысью из-за деревьев несколько человек; впереди всех ехал Алек, рядом с ним на рыжем скакуне Ахмед, там отцы Аси и Алисы, около них Амаз и молодой черкес лет пятнадцати. Все они спорили и высказывали свои соображения, куда бы я мог так скрыться.
Проезжая мимо дерева, с которого я только что свалился, Алек заметил смятую траву и на дереве капли крови.
— Он тут сейчас был, — крикнул он, ударяя шашкой о дерево.
Все разом заговорили. Кровь приостановилась в моих жилах, я чувствовал, как на голове поднялись волосы, я боялся, что моя голова закружится, и я упаду к их ногам, для того чтобы тотчас же на их шашках взлететь на воздух. Крепко ухватился я ногами и руками за дерево и поручил себя Божьей воле: пусть то будет, что Ему угодно.
Все они спешились и стали перебегать от одного дерева к другому, к кустам, шарить в бурьяне.
— Пускай стрелы! — кричал отец Аси.
— Обстреливай по очереди каждое дерево, подрубай стволы! — командовал Алек.
И натянулись луки, понеслись со свистом стрелы. Вот летит одна, на мое дерево: прямо «чик» — пролетела мимо, засела в толстом суку. Вот летит другая, проскользнула через ветки, задела мне ногу и засела в ветках. Кровь брызнула из царапины, но я вовремя поспешил зажать ее рукой. Натянул лук молодой черкес: «трах» — стрела взвизгнула и ударилась о мое плечо и засела опять в листьях.
— Лезьте на деревья! — крикнул отец Алисы.
В одно мгновение все бросились к деревьям; к моему подбежал Ахмет, но Амаз вовремя остановил их, спас и оказал мне последнюю услугу.
Он подскакал к отцу Аси, тихо что-то сказал ему, указывая рукой в сторону, в густой лес, хозяин кивнул головой, дал знак своим товарищам; все тихо, без шума, проворно вскочили на коней, скучились, пригнулись к лошадям, тихо, крадучись, поехали за Амазом в противоположную сторону от меня, к глубокому оврагу. С полчаса прошло в томительном ожидании; слышен был только легкий шелест листьев от пробирающихся осторожно черкесов; но вдруг раздался выстрел, другой, третий — я перекрестился: это стрелял Амаз; я знал от Аси — этими выстрелами он давал мне знать, что погоня прекращается. Я свободен! О! Да благословит Господь его и Асино потомство.
Но, не веря еще в свое спасенье и боясь Ахмета, которому, как я слышал, очень хотелось получить черного скакуна, я, не смыкая глаз, просидел целую ночь в таком положении. Я видел, как прокрался мимо моего дерева бедняк, подобный мне; он совершенно голый, бритый, худ и изнурен до невозможности; впоследствии я узнал — это был поселенец из Чудновской крепости.
Крик ночных птиц оглушал меня. Где-то очень близко плакал шакал. Вот из-за оврага послышался смех птицы-полесняка, и гулко перекатился этот смех по горам и долинам.
Не переставая быть все также осторожным, я днем полз то на животе, то на коленях и руках; ночью приподнимался на ноги, чтобы немного порасправить их, взбирался также на высокое дерево и, утвердившись там, проводил ночь или ложился в яму и зарывался листьями и хворостом, которыми всегда наполнены ямы. Питался кореньями, орехами и, наконец, на восьмой день моего путешествия — это было 17 июля, ровно через 11 месяцев и десять дней, как я выехал из крепости в экспедицию, — в пасмурную ночь я дотащился до нашей крепости Анапа. Крепостной мост был поднят, я спустился в ров — он был полон воды; вода немного освежила мое тело, мои больные, протертые до костей колени и локти; я плыл