Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Стой! Кто плывет?

— Свои, — ответил я.

Но, видно, голос мой был так слаб, что не дошел до часового.

— Кто плывет? Стой! Не то убью! — громко закричал он и взял ружье наперевес.

Что было силы во мне, я крикнул ему:

— Свой, Несвицкий!

Но и на этот раз крик мой не был услышан часовым.

— А, молчишь, собачий сын! — загремел часовой. — Так я уж тебе дам.

Раздался выстрел, пуля рикошетом проскользнула мимо меня на расстоянии полувершка и не задела. Он снова прицелился, и на этот раз промаха не было бы, потому что я находился около самой крепостной стены; но на валу забегали факелы, осветили весь ров и меня.

— Ребята! Это наш капитан! — кто-то закричал.

— Он, он, наш! Ваше благородие! Вы ли это? — раздался голос моего бывшего унтер-офицера, с которым мы были в последнюю мою экспедицию.

— Помогите, братцы, я — Несвицкий, — слабо откликнулся я.

Что затем произошло, как меня взяли и перенесли домой, я ничего не помню. Сильное утомление, большая потеря крови, радость — все это потрясло мои нервы, я лишился чувств.

Весть о моем возвращении быстро облетела всю крепость. Когда я пришел в себя и открыл глаза, я был окружен моей дорогой семьей, друзьями и знакомыми. Но какой жалкий, ужасный вид представлял из себя: худой, черный, с бритой головой, но с длинной крашеной бородой, ноги и руки, стертые до костей, сливались в сплошную зияющую рану, и, благодаря только искусству нашего полкового врача Александра Ивановича Петрова и моей доброй жене, я остался хотя изуродованный, с костылями, но жив.

Не вернулся ли я опять, как старая шаль, к своей жене и так же, как та шаль, весь изуродованный и негодный к употреблению?

Зарина (Новикова) Е. И. Кавказские рассказы. СПб., 1897; Кавказский легион. Нальчик: Эль-Фа, 1996. С. 462–524.

Поступление на службу. — Устройство в 1835 году переправы через Сулак и возведение укрепления, названного потом Евгеньевским. — Зимний поход 1836 года в Чечню. — Занятие Аварии. — Ахульго. — Защита и гибель в 1843 году Цатаныхского укрепления. — Плен у горцев. — Побег. — Бессрочный отпуск. — В отставке.

В службу вступил я по рекрутской очереди в 1833 году, 20 лет, из удельных крестьян деревни Симикиной Моршанского уезда Тамбовской губернии. Нет надобности рассказывать, сколько горя вынесено, сколько слез пролито в семействе при отправлении меня на сдачу в рекруты в губернский город. Плач семьи, плач всей деревни, провожавшей меня, точно на тот свет, до сих пор памятны мне. Неутешная мать (отца у меня уже не было в живых в то время), благословляя меня в последний раз, не забыла, однако, сказать: «Ну, дитятко, коли Бог привел тебя служить царю, служи ему верой и правдой, и надейся на Бога — Он тебя не оставит». Эти слова доселе в моей памяти, и они-то были для меня спасением в тяжкие, безнадежные минуты жизни.

По поступлении в рекруты, меня прямо отправили на Кавказ и зачислили в Апшеронский пехотный полк, находившийся первоначально в городе Куба и переведенный потом в аул Темир-Хан-Шура, где еще только начинала устраиваться крепость. Служба, слава Богу, далась мне скоро и без особого даже труда, так что лично за себя я ни розгами, ни палками ни разу не был наказан во всю мою службу, ну а за тычками и зуботычинами в то время не гонялись — без этого, казалось и нам самим, обойтись нельзя было. Едва прибыл полк наш в Темир-Хан-Шуру, как летом 1835 года направлен был, под командой генерала Клюгенау, к реке Сулак для устройства переправы. Горцы с такой яростью ночью напали на наш отряд, что успели было отхватить у нас два орудия, которые только после двухдневного жаркого боя удалось нам взять назад. В этом деле лишился я лучшего своего товарища и друга, рядового Тимофея Ивановича Иванова, с которым, как со сверстником, я не только делил и радость, и горе, но и спал даже на одной кровати; он убит был наповал при ночном нападении горцев. Устроив на реке Сулак укрепление, названное впоследствии Евгеньевским, и оставив в нем наблюдательный пост в количестве одной роты, полк отступил на постоянную квартиру в Темир-Хан-Шуру.

В 1836 году под командой генерала Фези полк наш направился в Чечню, где и занят был всю зиму усмирением взбунтовавшихся аулов. Я не буду распространяться о трудности этого похода, скажу только, что поход этот был зимой, по горам, где то снег по колено вверху, то дождь и слякоть в долинах, то двадцатиградусный мороз на высоте, то жара и духота в оврагах и ущельях по очереди менялись. Не столько погибло народу от сабель и пуль вражьих, сколько от холода и других невзгод. Выбьется человек из сил в походе, за ним ухаживать и заботиться некому: ружье, сумку и пуговицы долой — и оставайся как знаешь. Обозов с нами никаких не было: кое-что на вьюках, кое-что на себе — вот и все; о санитарном устройстве, вроде нынешних походов, мы и представить себе ничего не умели. Многие отстававшие отдыхали и опять успевали нагонять свой отряд на ночевках и дневках, но большинство, конечно, совсем пропадало, погибая холодной и голодной смертью или доставаясь в руки неприятеля.

Едва успели мы отдохнуть от чеченского похода, как через два месяца полк наш направлен был в Аварию, в защиту владений вдовой ханши, в крепость Хунзах, где батальон, в котором я находился и оставлен был до 1839 года. При выступлении оттуда обратно в Темир-Хан-Шуру я 24 дня находился в сторожевой цепи, вплоть до прибытия на место, и, несмотря на частые мелкие стычки с неприятелем, остался цел и невредим.

По прибытии в Шуру три батальона нашего полка отправлены были в отряд генерала Граббе под укрепленный замок Ахульго, по взятии которого со всем скопищем Шамиля отряд наш возвратился обратно в Темир-Хан-Шуру. Удивительно, как из этого, со всех сторон охваченного нашими войсками замка, бежал сам Шамиль и тем избег русского плена. Сознавая свое безвыходное положение, он пожелал открыть с нами переговоры, которые и уполномочен был вести с ним полковник Куринского полка Пулло, как хорошо знающий татарский язык. Переговоры, веденные на открытой для всего нашего войска местности, под охраной одинакового с